Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

Он принял душ, автоматически. Тело двигалось, разум витал где-то далеко. По старой привычке потянулся к холодильнику за пакетом с темной жидкостью. Рука сама потянулась к нему… но вдруг схватила пакет с апельсиновым соком. Открыл. Вылил в стакан. Выпил большой глоток. Сладкий. Холодный. Нормальный.

Стук.

Не в дверь. В груди. Глухой, тяжелый, незнакомый. Тук. Тук.

Стакан выпал из онемевших пальцев, разбился о пол, обдав ноги липкой оранжевой жижей. Паника. Холодная, пронизывающая. Он выбежал на палубу, ринулся вперед, пытаясь развить ту нечеловеческую скорость, что была его сутью. Ноги запутались. Тело оказалось нечеловечески быстрым, но неповоротливым. Он едва не упал. Неет! Рычание вырвалось из горла. Кулак со всей силы врезался в прочный пластик борта. Боль. Настоящая. Кровь выступила на костяшках.

Ослепительные кадры – сцены, как вспышки боли – пронзили сознание, оставляя след ярости и обреченности:

"Ты спал!" – ее озорной смех. Семьсот лет без сна...

Ярко-розовый ожог на ее нежной коже. Солнце...

"Жасмин!" – ее уверенный палец на Ролли. Я прошел мимо вампира своего клана и не почуял!

Ее мучительная рвота ночью. Отравление? Или...

Кусок ягненка во рту. Вкус крови. Нормальный. Сок. Нормальный. Еда... я ее принял...

Он судорожно искал в памяти: «Когда? Как?»

Лишь та ночь безумия… Но как?.. Ритуал требовал его крови…

И вдруг его пронзило воспоминание: первая ночь… его клыки на ее шее…их страстный поцелуй... и ее укус его губы. Он не почувствовал боли – давно утратил эту способность. Не почувствовал вкуса своей крови – губы были в ее крови. Но он помнил – резкое давление зубов, внезапную жесткость в нежности.

И тогда его осенило с ледяной ясностью: из той ранки, что она оставила, капля его крови – стерлась о ее язык. Он не хотел этого тогда. И даже не подозревая, лишил ее выбора в тот миг. Он забрал ее мечты о семье, о детях, одним своим укусом. Он обещал, но не сдержался.

«Ритуал совершился». Слова пронеслись в сознании ледяным шепотом. Неосознанно. В порыве страсти. Но совершился. Кровь смешалась. Связь закрепилась. Он не только забрал ее человечность – он забрал у нее будущее. Детей, о которых она шептала в полутьме. Последнее чисто человеческое желание. А себе… себе он подарил то, что бессознательно искал триста лет. Смерть. Медленную. Неумолимую. Возвращение в круги жизни и смерти. Он должен был быть доволен.

Но внутри всё разрывалось на куски. Отчаяние, ярость, невыносимая жалость к ней, ужас перед грядущим угасанием своим. Он бил кулаками о стену снова и снова, пока кровь не залила руки, как в ту первую ночь в пещере, когда он бился в бессилии над телом брата.

Он встал. Взгляд упал на спящую Элиану в иллюминатор салона. Хрупкую. Обреченную. Обращенную им. Любовь и вина смешались в ядовитый коктейль. Одно слово вырвалось на поверхность мысли, как спасательный круг:

Айса.

Он ринулся к рубке. Завел двигатели с первого рыка, звук был диким, отчаянным. Сорвал швартовы одним рывком. Руль – до упора. Яхта рванула с места, поднимая пенистый бурун, разворачиваясь от "райского уголка" к открытому морю. Курс – домой. К Айсе. К Хранительнице. К последней надежде.

Губы его шевелились, повторяя мантру, заклинание, молитву, пока берега острова не растворились в утренней дымке:

– Айса нам поможет. Она всё исправит. Она должна… Должна…

Яхта мчалась навстречу судьбе, оставляя за кормой не только остров, но и иллюзию их простой вечности. Впереди была тьма неизвестности и одна-единственная звезда – древняя ведунья, чьи проклятья и пророчества никогда не звучали напрасно.

Глава 18. Потерянная вечность и обретенная смерть

Элиана возникла на палубе как призрак, вытканный из лунного света и морской дымки. Ближе к обеду солнце било в зените, заливая яхту ослепительной лазурью, но она казалась инородным телом в этом буйстве красок – бледная до прозрачности, с тенью вместо лица. Каждый шаг давался с усилием, будто она шла против штормового ветра, а не по гладкому тику. И все же уголки ее губ дрогнули в натянутой, хрупкой улыбке – спектакль для него. Она чувствовала его взгляд, тяжелый, как свинцовый плащ, обволакивающий каждое ее движение, каждую тень под ресницами. Тревога Дамьена была почти осязаемой субстанцией в соленом воздухе.

– Дорогой, – ее голос, хриплый от слабости, прозвучал нарочито звонко, как треснувший колокольчик, – а теперь куда мы плывем?

Он обернулся. В глазах, обычно холодных и непостижимых, вспыхнуло нечто первобытное – чистейший, неконтролируемый ужас, исказивший черты.

– Иди сюда, – прозвучала команда, смягченная до хриплого шепота.

Она подошла, покорная и хрупкая, позволила его мощным рукам свить вокруг себя кокон, будто защищая от незримого урагана, что рвал ее изнутри. Его поцелуй в макушку был долгим, мучительным – он впитывал носом ее ослабевший аромат, смешавшийся теперь с легкой горчинкой болезни, искажая знакомый запах кокоса и чистоты. Его вина. Его яд.

– Как ты? – слова обожгли ее волосы, губы коснулись шелка. – Слабость... отпускает хоть на грань?

– Получше, – она всхлипнула воздухом, будто глотала осколки стекла. – Просто... ватные ноги. И голова... тяжелая. Но ничего страшного, – добавила слишком быстро.

Он отвел голову, и его взгляд впился, как кинжал, в фиолетовые тени под ее глазами – синяки, оставленные невидимым кулаком истощения. Укол вины? Нет. Стальной осколок, знакомый и смертельный, пронзил его насквозь. Это он. Его проклятая кровь в ее жилах. Его дар, ставший пыткой.

– Дамьен, – ее пальцы, холодные и безжизненные, едва сжали дорогую ткань его рукава, – ты... не ответил. Куда мы... плывем?

– Домой, – слово вырвалось, резкое и неожиданное, как выстрел в тишине. Даже он вздрогнул от его звука.

– Домой? – Брови Элианы взметнулись к волосам, глаза расширились от непонимания. – Но... так скоро? Это же... не медовый месяц. Медовая... неделя? – Голос сорвался на горькой, почти истеричной ноте. – И то... с натяжкой.

– Дела, – он стиснул челюсти так, что кости хрустнули. Взгляд упорно скользил мимо ее лица, по бескрайнему горизонту. – Срочные. Мариус... звонил. Как только я все улажу, мы продолжим, не переживай, наверстаем.

– Обещаешь? – В ее огромных глазах, бездонных и потемневших, вспыхнул крошечный огонек надежды. – Решишь дела – и мы... вернемся? Настоящий... медовый месяц?

– Клянусь, –