Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

– Добрый вечер, – выдохнула она, голос слабый, едва слышен.

Айса медленно повернула к ней голову. Губы тронула едва заметная складка, не улыбка, а тень понимания чего-то безмерно печального.

– Добрый, дитя, – прозвучал голос, тихий, как шелест сухих листьев, но отчетливый, как удар колокола в тишине. – Иди. Тебе нужен покой.

Элиана поспешно скользнула в зияющую темноту двери, словно спасаясь от невидимой угрозы.

Как только дверь захлопнулась, Дамьен в два шага взлетел по ступеням, остановившись перед Айсой. Мариус видел, как лицо господина исказилось – смесь ярости, отчаяния и животного страха. Случилось худшее. Сердце Мариуса упало куда-то в бездну.

Айса заговорила первой. Ее слова не звучали – они висели в воздухе, тяжелые, как свинец, загадочные, как древние руны.

– Я видела, Дамьен, – начала она, голосом, лишенным всякой интонации. – Ритуал свершился. Ты жаждал исправить неисправимое... переписать Книгу Судеб. – Она сделала крошечную паузу, и в этой паузе зазвенела вечность. – Но пути назад... нет. Я предостерегала. Твоя глухота... дорого обошлась. Дни твои... сочтены. Ее дни... изменяются.

Ярость. Белая, слепая, всепоглощающая ярость взорвалась в Дамьене. Не на Айсу. На себя. На свою глупость, свою надежду, свою проклятую жажду вечного покоя, которая обернулась гибелью для нее. Кулаки сжались так, что кости затрещали, ногти впились в ладони до крови, но он не чувствовал боли – лишь адское пекло вины.

Он сорвался с места. Не побежал – исчез. Мерцание в воздухе – и он уже был в ночном саду. Скорость вампира, еще не покинувшая его до конца. Белоснежные статуи – нимфы, атланты, немые свидетели веков – стояли среди стриженых кустов.

Ярость требовала жертв.

Рев, нечеловеческий, полный боли и бессилия, разорвал ночную тишину. Дамьен врезался в первую статую. Мраморный торс взлетел в воздух и разбился о вековой дуб с грохотом канонады. Вторая. Третья. Он не бил – крушил. Швырял обломки. Дробил каменные головы кулаками, не замечая ссадин и крови на костяшках. Гранит крошился, как печенье, под его слепой яростью. Если бы знал! Если бы знал, что потерять ее будет ТАК больно! Мысль била молотом по сознанию. Никогда не искал бы! Никогда не втянул бы ее в свой проклятый вечный ад! Хотел покоя... а нашел лишь свою смерть и ее вечную пытку!

Силы... отступали. С каждой разбитой фигурой его движения становились тяжелее, медленнее. Дыхание – хриплым, прерывистым. Он подошел к последней статуе, атланту, державшему небесный свод. Уперся руками. Напряг все мускулы. Ничего. Глыба не шелохнулась. Слабость, мерзкая, человеческая слабость затопила его. Он облокотился на холодный камень, спина согнулась, плечи тряслись. Капли пота стекали по вискам, смешиваясь с пылью и кровью. Он задыхался.

Дамьен вернулся к ступеням медленно, волоча ноги. Оборванный, в пыли и крови, с пустыми глазами. Мариус стоял, окаменев. За пять столетий он никогда не видел своего непобедимого господина таким – сломленным, обессиленным, постаревшим за минуты.

Айса наблюдала, неподвижная, как сама Судьба.

– Силы... покидают тебя, Дамьен, – констатировала она, голос все так же ровный, но в нем теперь звучала... печаль. – Время твое... ускоряется. Река несется к водопаду. Прими. Смирись.

Он поднял голову. Взгляд его, тусклый, полный боли, встретился с ее бездонным.

– Сколько? – выдохнул он, хрипло. – Сколько у меня осталось... чтобы стать... человеком? Чтобы... успеть?

Айса медленно подошла к нему. Ее движение было плавным, как скольжение тени. Она взяла его правую руку. Пальцы ее были холодными, как лед горных вершин. Из складок ее темного рукава она извлекла тонкий шип, выточенный из черного камня, покрытого древними резными знаками. Без предупреждения, быстрым, точным движением она ткнула им в подушечку его указательного пальца.

Дамьен ВЗДРОГНУЛ. От неожиданности? Нет! От БОЛИ! Острой, жгучей, человеческой боли! Он зашипел, инстинктивно дернув руку, но Айса удержала ее своей железной вампирской силой.

Она поднесла его палец к своим бледным, почти бескровным губам. На коже выступила капля крови. Алая. Яркая. Но... жидкая. Не та густая, темная, насыщенная сила, что текла в нем веками. Айса припала губами к ней. Провела языком по губам, вкушая. Ее глаза сосредоточенно смотрели в пространство, будто читая вкус.

– Кровь... уже не та, Дамьен, – произнесла она наконец, и в ее голосе впервые прозвучала неприкрытая горечь. – Я помню... вкус твоей Вечности. Силу. Тьму. Сладость бессмертия. – Она покачала головой, глядя на алую каплю на его пальце. – Это... вода. Бледная тень. Признак конца. У тебя... месяц. Не больше. Пока последняя капля силы... не испарится. И часы твои... отбивают время в такт ее.

Капля крови на пальце Дамьена казалась крошечным алым маяком в наступающей тьме его конца. Месяц. Слово прозвучало как приговор, эхом отразившись в окаменевших глазах Мариуса и в пустоте за дубовыми дверями, где ждала его обреченная любовь.

Айса замерла на мгновение, ее взгляд, всевидящий и неумолимый, вновь скользнул по Дамьену, затем ушел в темноту за дверями, где скрылась Элиана. Казалось, она взвешивала что-то в бездне веков. Потом развернулась с плавностью ночного тумана, ее темные одежды не шелохнулись.

– Дамьен, – ее голос прозвучал тише прежнего, но от этого лишь весомее, врезаясь в самую душу. – С той минуты, как ваши нити сплелись в единый узел... – Она сделала паузу, и в ней ощущался гул судьбы. – ...другого исхода не дано. Ты не мог перерезать эту нить. Не мог остановить ткацкий челнок Рока. Не твоя вина. Не твоя заслуга. Это, – она слегка развела руками, словно предъявляя невидимый свиток с его жизнью, – Судьба. Выткана. Закончена.

Она не ждала ответа. Не требовала понимания. Сказав это, Айса просто... растворилась. Не ушла по ступеням – мерцание в лунном свете, легкий всполох холода, заставляющий задрожать листья на ближайшем кусте, – и место, где она стояла, опустело. Остался лишь леденящий след в воздухе и тяжесть произнесенных слов, висящая, как гильотина.

Дамьен стоял, окаменев. Капля его бледной крови на пальце вдруг зажглась ледяным огнем – метка Судьбы. Слова Айсы отдавались эхом в его опустошенном черепе: "...нити сплелись...", "...не мог остановить...", "...Судьба. Выткана. Закончена."

Мариус вдруг содрогнулся, как от порыва ветра, хотя воздух был неподвижен. Его лицо побелело. Приговор был озвучен столь просто и бесповоротно.

Тишина, наступившая после ухода Айсы, была глубже ночи, тяжелее мрамора разбитых статуй. Она давила, наполненная отзвуком шагов Вечности и шелестом невидимых нитей, туго стягивающих петлю вокруг того,