Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

потолка – сплошная решетка. Не прутья, а кованые брусья толщиной в руку, переплетенные в смертоносный узор. Замок на решетчатой двери – чудовищный висячий механизм из черного металла. Внутри – голый каменный пол, ведро в углу и грубая соломенная подстилка. Больше ничего. Пустота. Изоляция. Безмолвный ужас.

Элиана вздрогнула сильнее, завертелась в его руках, мычание перешло в низкий, тревожный рык. Она чуяла угрозу этого каменного мешка.

– Открой решетку, – выдохнул Дамьен, голос хриплый, сорванный.

Генри подошел, вставил второй, еще более зловещий ключ в чудовищный замок. Глухой, металлический щелчок прогрохотал по подземелью, как удар молота по наковальне. Решетчатая дверь отъехала с пронзительным скрежетом по каменному порогу.

Дамьен перешагнул низкий порог. Холод камня пронзил подошвы сапог. Запах застоя, отчаяния и ржавчины ударил в ноздри. Он медленно, с бесконечной осторожностью, опустил Элиану на грубую подстилку. Поправил простыню, стараясь прикрыть ее от беспощадного взгляда решетки и ледяного камня. Она вздрогнула конвульсивно, открыла глаза – мутные, дикие, полные неосознанного страха и нарождающейся ярости.

– Тссс, солнышко... – прошептал он, едва касаясь пальцами ее ледяной виска. Голос предательски дрожал. – Спи... Это... надо пережить.

Он наклонился, прижался губами к ее холодному лбу. Поцелуй был краток, как удар кинжала, и бесконечно горьким. Дольше – значило сойти с ума.

Дамьен выпрямился. Сделал шаг назад. Еще шаг. Вышел за пределы решетки. Стоял в пяти шагах, впиваясь взглядом в ее фигуру, свернувшуюся на соломе под белым саваном простыни. Кулаки сжались до боли.

Генри схватил кованый край решетчатой двери. Металл завыл по камню. Дверь начала закрываться. Медленно. Неотвратимо. Неумолимо.

Дамьен не отрывал глаз. Он видел, как муть в ее глазах рассеивается, как зрачки расширяются, фокусируясь на массивной решетке, на его фигуре по ту сторону. На ее бледном лице застыло немое непонимание, сменяющееся ужасающим осознанием. Губы приоткрылись для крика, который не вырвался.

Решетка сошлась с глухим, окончательным лязгом. Звук металла, вбивающего последний гвоздь. Генри повернул ключ в гигантском висячем замке. Щелчок звучал негромко, но абсолютно финально в гробовой тишине подземелья. Звук замер, оставив после себя тяжелую, непроглядную тишину, нарушаемую лишь учащенным, агрессивным шипением из-за решетки.

Дамьен замер как вкопанный. Он смотрел сквозь могучие кованые брусья на свою любовь, свою ошибку, своего новорожденного монстра. Решетка была закрыта. Ключ – в руках Генри. Свобода Элианы – погашена. Его собственная свобода от вины – похоронена в этом каменном мешке вместе с останками их человеческого счастья. Тишина сгущалась, наполняя подземелье тяжестью непролитых слез и неназванного горя. Он не слышал ничего, кроме яростного биения своего почти смертного сердца и зловещего шипения из-за решетки.

Этот первый миг ужаса и осознания заточения растянулся, затвердел, превратившись в нескончаемую пытку времени. Каждый день у решетки был адом, выкованным из его собственных ошибок. Дамьен стоял в ледяном полумраке подземелья, впиваясь пальцами в холодные, неподатливые брусья решетки, и смотрел. Смотрел, как его свет, его любовь, его Элиана разрывается на части в каменной темнице.

Ее агония была физической пыткой для него. Он стоял за решеткой и видел, как она металась по каменной клетке, словно загнанный зверь, наделенный нечеловеческой скоростью и силой. Душераздирающий вой разрывал тишину подземелья, сливаясь со скрежетом когтей по камню и глухими ударами ее тела о непоколебимые стены и прутья. Ее прекрасное лицо искажала звериная гримаса, глаза превратились в два уголька безумия. «Это не она, это тварь, которую ты создал!» – кричал в нем внутренний голос, вбивая клин вины глубже с каждым ударом ее кулака о камень, отдававшимся болью в его ослабевшей, смертной груди.

Приступы ярости сменялись жадной, унизительной жаждой. Он бросал ей пакеты с кровью – холодной, чужой, необходимой. Видел, как она набрасывалась на них с жадностью падальщика, разрывая пластик зубами и когтями, хлюпая, задыхаясь в своей ненасытной потребности. Это падение – падение ее прежней утонченности, грации в эту животную бездну – было для него как удар ножом. Он отворачивался, содрогаясь от тошноты, от соучастия в этом акте деградации, чувствуя себя сообщником в уничтожении всего, что в ней любил.

Но самой жестокой пыткой были моменты просветления. Когда ярость внезапно стихала, смывая безумие, оставляя лишь ошеломленную пустоту. Она замирала, дикие, но узнающие глаза медленно оглядывали камеру. Видела запекшуюся кровь на изорванном платье, царапины на руках, ужасающую реальность каменных стен и непробиваемых прутьев. И тогда раздавался крик. Не звериный, а человеческий, пронзительный до мурашек крик чистого ужаса и беспомощности.

– Дамьен! Что это? Где я? Выпусти! Пожалуйста, выпусти меня! Я не хочу тут быть! Это кошмар!

Ее голос, хриплый от предыдущих воплей, звучал детски беззащитно. Она бросалась к решетке, вцепляясь в холодные прутья, прижимая искаженное страхом лицо к металлу. Настоящие, горькие, человеческие слезы текли по ее грязным щекам.

В этот миг его сердце разрывалось на части. Слезы жгли его собственные глаза, подступая огромным комом к горлу.

– Милая… Солнышко… Я здесь! Я здесь! – хрипел он в ответ, прижимая свою ладонь к ее пальцам через преграду. Беспомощность душила его сильнее любой петли. Он был готов сорвать замок голыми руками, разрушить стену, вынести ее на свет, прочь от этого ада. Видение Айсы, угроза кланов – все меркло перед мукой в ее глазах. Он плакал. Беззвучно, но отчаянно, стоя в позоре своей новой, смертной слабости по ту сторону решетки. Слезы смешивались с пылью веков на его щеках. В ее глазах он видел своего прежнего светлячка – того, кого любил, – запертого и терроризируемого чудовищем, которое сам же и породил своей кровью и небрежностью.

Именно в эти моменты хрупкой надежды он совершал роковой шаг предательства. Желая утешить, коснуться, хоть каплей тепла смягчить ее боль, он приближался. Но стоило ему сделать шаг ближе к решетке, его запах – запах смертной, теплой, невероятно притягательной крови – достигал ее. Человеческий ужас в глазах гас мгновенно, словно выдутый ветром. Зрачки расширялись до бездонных черных дыр, наполняясь внезапной, первобытной жаждой. Рыдания срывались на полуслове, превращаясь в низкое, угрожающее рычание. Она притягивала лицо к решетке, как ошпаренная, шипя, огрызаясь, всем видом показывая зверя, почуявшего недоступную добычу. Ее взгляд прожигал его насквозь – смесь ненависти к тюремщику и неконтролируемого, животного желания к его крови.

Это было самым убийственным предательством. Он – источник ее проклятия, ее тюремщик, и теперь – главный объект ее кровожадного инстинкта. Его собственная, превращающаяся в человеческую, плоть предавала последние проблески ее разума с каждым его вдохом. Он не мог приблизиться, чтобы