Любовь как приговор - Татьяна Кравченко

а поединок отчаяния и жажды. Элиана была неузнаваема: стремительная, гибкая до невероятности, ее движения лишены прежней человеческой неуклюжести, наполнены хищной, нечеловеческой грацией. Ее кожа под его пальцами была прохладной, как мрамор, но внутри пылал адреналиновый огонь новообращенной. Она впивалась в него, рычала от наслаждения, сила ее объятий граничила с болью. Дамьен, захлебываясь в вихре противоречий – ужаса, желания, невыносимой нежности и предсмертной тоски – думал лишь одно, когда волна накрыла его, оставляя пустоту и ледяную ясность: Вот оно. Вот как заниматься любовью с вампиром. С моим светлячком, ставшим… этим.

Когда все закончилось, он бережно поднял ее истощенное, но успокоившееся тело. Завернул в простыню, скрыв страшные следы на платье. Она безвольно обвисла на его руках, дыхание ровное, глаза закрыты. Словно ребенок, исчерпавший силы после бури.

Тихо, крадучись, словно боясь разбудить не только ее, но и дремлющего в ней зверя, он спустился вниз. Мариус ждал в холле, лицо напряжено до предела.

– Срочно. В замок, – бросил Дамьен, голос низкий, но режущий сталью. – У нас до ночи – часы. Если ее не запереть… – Он не договорил. Образ кровавой бойни на улицах города висел в воздухе. – Захвати все пакеты с кровью. Все.

Машина была подана мгновенно. Мариус, не теряя ни секунды, уже рванул к воротам, его автомобиль взревел двигателем. Они погрузили спящую Элиану на заднее сиденье. Дамьен сел рядом, прижимая ее к себе. Мариус вдавил педаль в пол. Автомобиль рванул вверх по серпантину горной дороги, к семейному логову Блэквудов.

Замок Блэквуд. шестьсот лет немым стражем венчал утес. Построенный в эпоху кровавых усобиц, он давно опустел, когда клан предпочел роскошь и интриги города его суровой, неприступной мощи. Но под землей, в каменных чревах замка, оставалась та комната. Глухая камера с толстыми каменными стенами и коваными решетками в пол-аршина толщиной. Место, где новообращенные отбывали карантин, учась управлять своей новой, чудовищной силой и жаждой. Темница. Клетка.

Теперь эта древняя клетка ждала новую узницу. Элиану. Одна клетка – золотая, с бархатом и нежностью в особняке – сменилась другой. Каменной. Холодной. Беспощадной. И ключ, который предстояло повернуть Дамьену, горел в его кармане раскаленным железом вины.

Автомобиль Мариуса, покрытый пылью горной дороги, взревел последний раз перед громадными, почерневшими от времени дубовыми воротами замка Блэквуд. Резные гербы, едва различимые под слоем патины и плюща, казались слепыми глазами. Мариус резко посигналил – пронзительный звук разорвал вековую тишину ущелья.

Скрип несмазанных петель раздался через минуту, жутковато громкий. Ворота медленно, неохотно разъехались, словно пробуждая замок ото сна. На усыпанной гравием площадке перед главным, мрачным фасадом из темного камня уже стояли двое фигур, вытянувшихся в почтительных, но удивленных позах.

Генри и Агата. Дворецкий и экономка. Вампиры старой закалки, служившие Блэквудам больше трех столетий. Муж – высокий, сухопарый, с безупречно прямым позвоночником и лицом, вырезанным из мореного дуба. Жена – небольшая, круглолицая, но с пронзительно острым взглядом из-под седых, аккуратно уложенных прядей. Оба – в безукоризненно чистой, но старомодной черной униформе. Они не видели хозяина десятилетия. Увидев пыльную роскошную машину, они обменялись быстрым, немым взглядом: «Что за ветер занес господина в эти глухие камни?»

Двери машины распахнулись. Первым выпорхнул Мариус, его лицо было напряжено, движения резки. Он кивнул Генри и Агате, но не заговорил. Его внимание было приковано к задней двери.

Дамьен вышел медленно, бережно, как носитель святыни. На руках он бережно нес закутанную в белую простыню фигуру Элианы. Последние косые лучи заходящего солнца, пробиваясь сквозь горные расщелины, бросили длинные, кровавые тени на стену замка. Дамьен инстинктивно пригнулся, прижал сверток к себе крепче, подставив спину опасному свету. Один неверный луч на ее кожу – и агония. Простыня была накинута так, что виднелись лишь темные пряди волос.

Генри и Агата сделали шаг вперед, их вековая выдержка дала трещину. Удивление сменилось немым шоком, когда они разглядели контуры женщины на руках господина и запах – слабый, но отчетливый – свежей крови и чего-то дикого, нового, исходивший от свертка. Новообращенная? Здесь? Это было немыслимо. Веками замок был заброшен, а древние обращали новых в цитаделях власти, под присмотром целой свиты, а не в глухом забытом углу. Их взгляды вопросительно устремились на Мариуса. Тот лишь мрачно кивнул, открывая массивную дубовую дверь в зияющую черноту вестибюля.

Внутри пахло пылью, камнем и затхлостью веков. Холод веял от стен. Шаги гулко отдавались под высокими сводчатыми потолками, оживляя теней, дремавших в углах.

– Генри, – резко, без предисловий, бросил Дамьен, не останавливаясь. – Подземелье. Комната решеток. Приготовить. Немедленно. Агата – чистые простыни, вода, тазы. Мариус...

Он осторожно переложил Элиану на одну руку, другой полез в карман. Достал обручальное кольцо – простой золотой ободок с крупным, чистейшим алмазом, искрившимся даже в полумраке. Он снял его с ее пальца в машине, когда она дремала. Последняя связь с ее человеческой жизнью, с их человеческими мечтами.

Положил кольцо на широкую ладонь Мариуса.

– Отвези это... Айсе. – Его голос дрогнул на имени. – Пусть... заменит камень. Алмаз... на лунный. – Лунный камень – камень ночи, иллюзий, холодного свечения. Символ ее новой сущности. И... захвати ее вещи. Из гардеробной. Все. Привезешь с кольцом. Сразу.

Мариус сжал кольцо в кулаке, кивнул – коротко, как салют.

– Будет исполнено, господин.

Он развернулся и исчез в темноте коридора, назад к машине, оставив их в ледяном молчании замка.

Генри, безмолвный как тень, шел впереди с коптящей керосиновой лампой. Колеблющийся свет выхватывал из мрака крутую, покрытую влажным мхом лестницу, уходящую в зев подземелья. Воздух сгущался с каждым шагом – тяжелый, ледяной, пропитанный запахом вековой сырости, плесени и чего-то неизгладимо скорбного. Шаги гулко отдавались в каменном гробу коридора. Агата шла следом, бесшумно, неся охапку грубых, но чистых простыней и жестяной таз с водой, на ее лице – вековая покорность и немой вопрос.

Дамьен нес Элиану, как хрупкую реликвию. Каждый шаг вниз отдавался ноющей болью в его ослабевших мышцах, предательски напоминая о смертной немощи. Она зашевелилась, тихо застонав – стон запертого зверя, не понимающего своей клетки. Простыня сползла, обнажив мертвенно-бледную щеку.

Наконец – ниша в конце коридора. Тяжелая, слепая дверь из сплошного дуба, окованная широкими полосами почерневшего железа. Генри вставил массивный ключ, повернул с глухим скрежетом. Створки разъехались, открыв пространство заточения.

Комната. Три стены – гладкий, темный, потрескавшийся камень, слитый в могильный монолит. Холод веял от них. Четвертая стена – от пола до сводчатого