Опасная для Босса - Tommy Glub

— Ну и где твоя спесь, детка? — Никита усмехается, и эта усмешка страшнее крика. Холодная, презрительная. — Не бойся, я не стану тебе мешать закончить универ. Даже стажировку зачту, раз ты только ради этого все это... устроила. Но больше в этом городе ты работать не сможешь. Я позабочусь об этом.

Киваю. Что еще остается? Слезы жгут глаза, но я не позволю себе расплакаться здесь. Не дам ей этого удовольствия.

— Можешь идти, — бросает он и отворачивается к окну. Разговор окончен. Я больше не существую для него.

Разворачиваюсь на ватных ногах. Делаю шаг. Другой. Комната качается.

— Ах да! — голос Лины останавливает меня у двери. Ядовито-сладкий, торжествующий. — Деньги ты все же не получишь. Ты отвратительно играла свою никчемную роль!

Последний гвоздь в крышку гроба.

Выхожу. Закрываю дверь. Иду по коридору на автопилоте. Ноги сами несут. В лифт. Кнопка первого этажа расплывается перед глазами. Вниз. Мимо охраны — никто не смотрит, я снова невидимка.

На улицу.

Дождь усилился. Холодные капли как пощечины, смешиваются со слезами на щеках. Соленый вкус на губах.

Я потеряла все. Работу. Будущее. Репутацию.

И Никиту.

Особенно Никиту. Эта потеря выжигает дыру в груди.

Достаю телефон трясущимися руками. Капли дождя стекают по экрану. Набираю сообщение маме:

"Мам, я все испортила"

Но не отправляю. Палец замирает над кнопкой. Просто стою под дождем, промокшая насквозь, и понимаю — это конец.

Конец всему.

Конец сказки, которая даже не успела начаться.

39 глава

Соня

Стою перед зеркалом в ванной общежития и не узнаю себя. Темные волосы — мои настоящие, без следа фиолетового безумия — мокрые, тяжелые, прилипли к плечам как водоросли. В раковине — лужа чернильной воды, похожая на разлитую тушь. Смываю не просто краску. Смываю городскую Соню. Ту, что носила платья с открытой спиной и целовалась с боссом в Милане. Ту, что думала, будто может играть с огнем и не обжечься.

В общаге мне пришлось пожить вот пару дней, так я сэкономила несколько тысяч, и теперь есть на дорогу домой.

Руки дрожат, когда выжимаю волосы. Капли стекают по шее.

— Ты что, с ума сошла? — Аллка стоит в дверях, держит полотенце, глаза круглые от удивления. — Зачем?

— Надоело, — пожимаю плечами, но плечи деревянные, движение получается дерганым.

Не могу же я сказать, что каждый раз, видя в зеркале фиолетовые пряди, вспоминаю, как Никита накручивал их на палец. Как шептал, что я особенная. Как врала ему…

Сессия закрыта на автомате. Мозг отказывался воспринимать формулы и теоремы — они расплывались перед глазами, превращались в бессмысленные закорючки. Но мышечная память делала свое дело — рука выводила решения, которые я учила. Четверки, пятерки — какая разница. Диплом с отличием мне уже не светит. Как и карьера тут. Как и вообще что-то светлое в будущем…

— Соня, ты точно не поедешь с нами в Сочи? — Ника собирает вещи, бросая в чемодан купальники и парео. Яркие, легкомысленные, пахнущие летом и беззаботностью. — Там будет весело!

— Точно. Родители ждут.

Вру. Слова горькие на языке. Родители не знают, что я приеду. Но мне нужно домой. Туда, где меня знают настоящую. Где можно зализывать раны, как раненый зверь в норе.

Вокзал встречает привычной суетой. Тащу чемодан по перрону — колесико заедает, выписывает кренделя, скрипит жалобно. Каждый звук отдается в висках тупой болью. Поезд уже стоит — зеленый, облезлый, родной до боли. Плацкарт, вагон номер восемь, место тридцать пять — боковушка снизу…

— Девушка, помочь? — проводник, усатый дядька лет пятидесяти с добрыми глазами, пытается забрать чемодан.

— Спасибо, я сама.

Голос хриплый, срывается. Сколько же я ночей проплакала?

Втаскиваю чемодан в вагон. Пахнет знакомо — железной дорогой, чьей-то едой, дешевой лапшой быстрого приготовления. Запах возвращения домой. На моем месте уже сидит бабуля в цветастом платке, с узловатыми пальцами.

— Ой, деточка, ты не против наверху? А то колени, знаешь, не гнутся совсем, — морщинки вокруг ее глаз собираются в лучики.

— Конечно, бабушка, оставайтесь.

Забираюсь на вторую полку. Матрас тонкий, чувствуется каждая пружина, впивается в бок. Засовываю чемодан в угол, достаю плед — в вагоне холодно, кондиционер работает на полную, воздух ледяной, неживой.

— А ты откуда едешь? — бабуля уже достала термос, наливает чай в граненый стакан в подстаканнике. Пар поднимается, пахнет мятой и медом.

— Из города.

— Ой, а я к дочке ездила! А ты живешь? Учишься?

Киваю, не хочется разговаривать. Горло сжимается от каждого слова. Но бабуля не унимается:

— А чего грустная такая? Парень бросил?

Вопрос попадает точно в цель, в самое больное место. Сжимаю губы, чтобы не разреветься. Глаза уже щиплет предательски.

— Не бросил. Сама виновата.

Слова падают между нами как камни в воду.

— Эх, милая, — вздыхает она. — Все мы виноваты. Только от этого не легче. На, держи пирожок с капустой, домашний.

Пирожок теплый, тесто мягкое, пахнет детством, бабушкиными руками, простым счастьем. Откусываю и понимаю — соскучилась по дому. По маминой еде. По простым вещам. По времени, когда самой большой проблемой была контрольная по математике.

Поезд трогается. За окном поплыли пригороды — серые многоэтажки, похожие на картонные коробки, заводы с дымящими трубами, дачные поселки. Достаю телефон. На заставке — нейтральный пейзаж, безликий закат. Но в скрытой папке...

Палец дрожит, когда открываю. Фотография с презентации в Милане. Никита в костюме, сосредоточенный, красивый до боли. Челюсть напряжена, он отвечает на чей-то вопрос. Я сделала незаметно, пока он отвечал на вопросы. Тогда еще думала, что…

— Твой? — бабуля заглядывает через плечо без церемоний.

Блочу телефон.

— Был.

— Красивый. Таких беречь надо. Он не выглядит плохим…

Если бы она знала, как я его "берегла". Предавала, врала, брала деньги за информацию о нем. Желчь поднимается к горлу.

Ночь в поезде тянется бесконечно. Каждый стук колес отдается в голове: "пре-да-тель-ни-ца, пре-да-тель-ни-ца".

Бабуля сопит снизу — мирно, по-домашнему. Напротив — семья с ребенком, малыш плачет каждый час, надрывно, требовательно. На верхней полке напротив — мужик, который уже второй час громко разговаривает по телефону о каких-то поставках.

Выхожу в тамбур. Холодно, пол вибрирует под ногами, все дребезжит. Металл ледяной под пальцами. Достаю сигарету — начала курить после того дня. Вряд ли буду курить дома и дальше, но эти несколько пачек не дали мне свихнуться.

Руки дрожат, когда чиркаю зажигалкой. Пламя танцует, не хочет зажигаться.

— Курить вредно, — голос за спиной.

Оборачиваюсь резко, сигарета падает. Парень лет двадцати пяти, симпатичный, улыбается открыто, по-мальчишески.