Убогая жена. Доктор-попаданка разберётся... - Анна Кривенко

разгоняло мрак, освещая довольные лица зрителей. Слуги, всё ещё возбуждённые зрелищем, негромко перешёптывались, расходясь по своим делам. Дети, сгорбившись от усталости, прилипли к Зосе, которой самой не мешало бы поспать, но её лицо светилось радостью — кажется, за всю её непростую жизнь это был первый настоящий праздник.

Елизавета же сияла ярче всех. Её глаза горели возбуждением, щёки пылали, и она не делала ни малейших попыток скрыть своё превосходное настроение. Мне даже показалось, что после представления она как будто бы стала ещё более самоуверенной. Что ж, неудивительно — Александр молчал и выглядел напряжённым, а когда он так себя вёл, Лиза всегда чувствовала себя победительницей.

— Надо бы накормить артистов! — внезапно провозгласила она своим звенящим голосом, глядя прямо на Александра. Словно проверяла его терпение.

Он дёрнул уголком губ, явно раздражённый, но кивнул в знак согласия. И тут главный циркач, который с самого начала казался мне подозрительным, быстро подскочил ближе и низко поклонился.

— Господин, ваша супруга так прекрасна! — слащаво пропел он, расплывшись в угодливой улыбке и указывая на Елизавету.

Александр раздраженно буркнул:

— Это не супруга. Это моя сестра.

Циркач побледнел и забормотал извинения, а Елизавета вспыхнула довольной улыбкой — ей, похоже, очень понравилась оговорка мужчины. Меня же от этого зрелища просто передёрнуло. Похоже, всё вернулось на круги своя, и Александр снова на стороне своей кузины всецело и полностью.

Пока во дворе гасли последние фонари, а зрители разбредались по своим делам, циркачи заметно занервничали и принялись в спешке сворачивать свой шатёр. На их лицах читалось явное желание поскорее покинуть поместье. Понятное дело — они явно хотели исчезнуть до того, как на них донесут.

Рядом со мной стоял Мирон и ещё пара крепких парней из слуг. Мы прятались за углом, наблюдая за ними. Глаза слуг горели азартом — казалось, им даже нравилось участвовать в этой тайной операции, хотя они до конца и не понимали, что именно мы здесь делаем.

И вдруг это случилось.

Из тени кибитки метнулась тёмная фигура — хозяин цирка. В руках у него сверкнула плеть, и он с диким рычанием хлестнул кого-то, кто пытался убежать. Тот самый мальчишка, наш воришка, рухнул в снег. Я сжала кулаки, видя, как багровая полоса появилась на его спине.

— Вперёд, — процедила я, не сдерживая ярости.

Мои парни не заставили себя ждать. Они подскочили как раз вовремя, чтобы перехватить второй удар. Мирон стиснул руку циркача, не давая ему снова взмахнуть плетью. Тот взвизгнул от неожиданности, оглядываясь с явным страхом.

Я вышла из тени и подошла ближе, сверля его презрительным взглядом.

— Что здесь происходит? — я намеренно сделала голос ледяным и властным.

Мужчина заморгал, явно не узнав меня: во время представления он меня не видел. Возможно, решил, что я просто одна из служанок, которая осмелилась вмешаться. Или, что более вероятно, уже догадался, что его поймали с поличным.

— Это мой слуга, госпожа, — его голос стал приторно-учтивым. — Он провинился передо мной, и я преподаю ему урок. Совсем разленился, надо проучить!

Я скрестила руки на груди, не спуская с него глаз.

— Забавно, — медленно произнесла я, — если слуга такой никчёмный и ленивый, почему бы вам не отдать его мне? Мне нужны лишние руки.

Циркач изобразил возмущение:

— Зачем вам это? Мне он самому нужен! Если сильно уж хотите — заплатите. Скажем, три золотых.

На его противном лице появилась нахальная улыбка. Ты смотри, как быстро он успокоился от своих страхов. Похоже, мальчишка не признался, что его застали с поличным.

Мирон зло сплюнул себе под ноги. Я же тихо рассмеялась, чувствуя, как во мне закипает едкая ирония.

— Три золотых? — переспросила я. — Именно столько стоит хороший вор?

Мужчина побелел, как мел. Значит, понял намёк.

— Ах… — он скривился в фальшивой улыбке. — Я пошутил. Берите его бесплатно, госпожа. Мне он и вправду ни к чему. Найду другого.

С этими словами он поспешил назад к кибитке, нервно оглядываясь, будто проверяя, не побегут ли за ним вдогонку. Через несколько минут циркачи, забыв о показной вежливости, лихорадочно собрали вещи и укатили со двора, словно за ними гналась сама смерть.

Мальчишка дрожал так сильно, что казалось, его худенькое тело вот-вот рассыплется на части. Он всё ещё стоял на коленях в снегу, его тонкие пальцы судорожно сжимали край рваного рукава. Я шагнула ближе, и в ту же секунду он всхлипнул, поднял голову и жалобно прошептал:

— Госпожа, пожалуйста, помилуйте! Можете избить меня, только не лишайте второго глаза!

Эти слова пронзили меня в самое сердце. В груди всё сжалось, дыхание перехватило. Боже, бедное дитя… Значит, то, что я предположила, было правдой. Его действительно ослепили во время побоев. И сейчас, стоя передо мной, он ждал повторения.

Мне было всё равно, что он вор. Я видела перед собой ребёнка — потерянного, напуганного, сражающегося за свою жизнь. Никто не должен проходить через такие муки. Никто.

Я мягко произнесла:

— Поднимись.

Он замер, не веря своим ушам. Единственный глаз — ярко-синий, как летнее небо — с ужасом и надеждой смотрел на меня. Я не повторяла, давая ему время осмыслить приказ. Наконец мальчишка, кривясь от боли, медленно поднялся на ноги, так осторожно, будто боялся, что я передумаю.

— Как тебя зовут? — спросила я тихо.

— Ха… Харитон, — пробормотал он, всё ещё косясь на Мирона и его приятелей, чьи суровые лица могли бы напугать и взрослого мужчину.

Я чуть улыбнулась, стараясь придать голосу больше тепла.

— Пойдём, Харитон. Тебе пора поужинать.

Он замер, его рот приоткрылся, а глаза расширились в ошеломлении…‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌

Глава 37 Несчастный ребенок…

Я проводила Харитона на кухню, где воздух был пропитан ароматами свежего хлеба и тушёного мяса. Мальчишка шагал за мной с явной осторожностью, то и дело косясь на двери, будто боялся, что его вот-вот снова схватят и отправят в темницу. Ядвига, завидев нас, удивлённо подняла брови, но ничего не сказала — только молча сняла с плиты котелок и начала наливать горячий суп в глубокую миску.

— Садись, — мягко произнесла я, указывая Харитону на табурет у большого деревянного стола.

Он колебался, будто не верил, что это приглашение предназначалось ему. Взгляд единственного глаза метался по кухне, выискивая подвох. Но голод, похоже, пересилил страх. Мальчишка неловко сел и схватил ложку с такой жадностью, что я невольно сжала пальцы, наблюдая, как он с упоением ест, не поднимая головы.

— Тише, — мягко заметила я, чтобы он не подавился, — еда никуда не денется.

Харитон кивнул, но не замедлился.