Зараза, которую я ненавижу - Ксюша Иванова

— А что у нас случилось? И где Яся?

Золотарёв замирает с губкой в руках.

— Я думал, ты в курсе.

— Где мама? — тормошу ребёнка по плечу. — Она куда-то ушла?

— Я не знааааю! — рыдает она ещё сильнее. — Сказала: «Сиди, я щас приду», я сидела-сидела, не пр-ришлааа!

— Мне позвонила женщина, сказала, что она здесь медсестрой работает. Попросила приехать.

— Что эта женщина сказала?

Соображаю с трудом, но ситуация странная — за окном темно, а в прошлый раз, когда я глаза открывал, точно день был. Это я точно помню. И не могла Яся уехать, оставив ребёнка в больнице!

— Да я толком и не спрашивал. Думал, у тебя узнаю. Да и та тётка уже сменилась и ушла. Там на вахте другая сидит.

— Зови эту другую!

— Да она мне всыпала за подоконник из-за этой девчонки!

— Яяя не девчонка!

— Так, прекратили, — хочется сжать руками голову и, желательно, закрыть уши. От шума гудит голова. — Розочка, малыш, отойди в сторонку, я сяду.

Сажусь я медленно, как старик. И нет, мне почти не больно. Разве что в груди ноет, да всё также дерет горло.

Но тело вялое, непослушное, словно ватное. Руки, как плети. Голова тяжёлая, неподъёмная. Во рту сухо, как в пустыне.

Главное, в обморок не грохнуться снова…

Закрываю глаза, надеясь отсидеться. Терплю, сжав зубы.

Где же ты, зараза моя? Куда подевалась?

Золотарёв зовёт медсестру.

Она заходит с недовольным видом.

— А вам уже лечащий врач сидеть разрешил? — накидывается с порога на меня.

Спорить у меня нет сил. Поэтому просто ложусь, надеясь, что если она не психанет, то хоть что-то нам скажет.

— Вы простите, что беспокоим, — Золотарев врубает обаяние на полную, включая улыбку, как лампочку Ильича. — Но у нас тут девушка пропала. Мама этой художницы. Была здесь, в больнице, потом, раз и нету её! Вы не знаете, куда она деться могла?

— Ну, во-первых, нам посетители не докладывают, куда и когда они уходят. Нам-то и больные не всегда докладывают. Хоть и должны. А во-вторых, я сменилась недавно. Девушку вашу видеть не могла.

— А есть кто-нибудь, кто здесь весь день? Администратор какой-то? Регистратура? Охранник? Ну, может, доктор — она про доктора мне что-то говорила…

— Вы в своём уме? Доктор вам будет за людьми следить? А лечить ему когда? Ох, ну, и больные пошли… Доктор, бедный, целый день то с вами, то операции у него, то бумажки… Ещё и следить должен!

— Да ёлки! — выходит из себя Золотарев. — У вас тут человек пропал, а вам по фиг! Хоть полицию вызывай, чтобы разобралась!

— Полицию они вызывать собрались! — повышает голос медсестра, становится в боевую стойку, уперев руки в бока, и продолжает. — Делать нам больше нечего, как за вашими «девушками» следить! Обнаглели совсем! Итак, сегодня полиция в отделение приходила! Преступницу какую-то ловили! Понапугали тут всех! А у нас люди все сердечники, многие после операции! Полицией они мне угрожают…

Переглядываемся с Лёхой.

— За детями своими не смотрят. Кто мне теперь этот подоконник отмывать будет… — Медсестра, бубня, уходит.

— Фух, ну, и стерва! — выдыхает Леха.

— А кто это «стер-р-рва»? — выглядывает из-за кровати Розочка.

О, ужас! Яся нас убьёт, когда услышит её новый лексикон!

— Слу-ушай! — Золотарёва внезапно осеняет. — А менты сюда не по Яськину ли честь приходили? Жена твоя тоже ментов к дому вызывала, когда мы у неё паспорта воровали…

Паспорта? Да-а-а, тут немало всего произошло, пока я отсутствовал…

57 глава. Пристроить ребенка

Из больницы я выхожу красиво. Как большой человек. Меня даже провожают…

Медсестра не отстает ни на шаг. И, не переставая, ругается от палаты до самого выхода.

Врач, походу, мой лечащий, с укором смотрит вслед от стойки администратора и удрученно качает головой. Типа, я такой нехороший человек, в меня столько труда вложено, а я всё это просто одним махом перечеркнул!

Я всё понимаю. Но не могу лежать, когда Яся снова пропала!

Золотарёв и Розочка несут мои немногочисленные больничные пожитки.

Сам я ковыляю, как старик, с тоской мысленно ругая себя за то, что отказался от инвалидной коляски. На ней бы я добрался до машины раз в пять быстрее.

У крыльца меня ждёт практически карета — машина Сергея Николаевича Пылёва, того самого следователя, с которым мне недавно довелось беседовать. Непросто было найти его телефон, но нам с Лёхой это удалось. Но удивительнее даже не это, а тот факт, что он и слушать объяснений не стал. Сразу сказал, что выезжает.

— Всё-таки выжил, да, Воронец? — посмеивается следователь. — Молодец! За твою жизни целые гладиаторские бои были. Женские.

Выжил? Откуда он знает? Какие бои?

На мой вопросительный взгляд следователь отвечает не сразу.

— Эх, чувствую себя феей-крестной, которая приняла непосредственное участие в спасении жизни. Позавчера я был на вызове у вас дома. Вообще, я на вызова сам не езжу. Не по чину уже. Но случайно услыхал адрес! Вспомнил, что в твоей объяснительной, Воронец, был такой же. Понял, что это именно туда. В общем, два дня назад я видел эту вашу Ясю. Отпустил её с паспортами, чтобы она документы на операцию подготовила. Через час она паспорта обратно привезла.

Меня многое из его рассказа удивляет, но я пока не в силах спрашивать.

Мне бы как-то Ясю найти и… пережить, пересилить это жуткое состояние, когда мозг худо-бедно работает, а тело почти не слушается!

— Я ее сегодня утром видел, — поясняю ему, потому что, наверное, важно знать время, когда она точно была со мной. — Ну, или днем. Я не успел понять.

Я и сейчас с трудом осознаю ситуацию — слабость такая, что просто от движения машины перед глазами вертолеты.

Сбоку ко мне льнет Розочка.

Понятно, что остальных она толком не знает, видимо интуитивно выбирает себе защитника.

А из меня защитник вообще никакой сейчас.

Нет сил, чтобы даже по голове ребенка погладить.

— Нужно Розочку бабушке отвезти.

— Нет! — неожиданно возражает. — С тобой буду! Маму искать!

— Ты же кушать хотела, — пытаюсь ее уговорить.

Насупившись, и сложив на груди руки, смотрит прямо перед собой, дергаясь на каждую мою попытку погладить по плечу.

— А мы с мамой сразу к тебе приедем, как только она найдется…

— С тобой!

— А мы тебе купим что-нибудь?

— С тобой!

— У-у-у, вреднючая какая, — с переднего сиденья качает головой Золотарёв. — Вот поэтому я и не хочу детей.

— Не вр-редню-ю-ючая, — всхлипывает она.

Обнимаю. Бедненькая…

— Розочка, а