В плену у Анубиса - Дани Медина

— Я люблю тебя, Мортеус… — шепчу я, едва его губы отпускают мои.

Он снова склоняется к моему лицу и впивается в губы поцелуем, приходя в движение: его член скользит внутри меня в глубоком, размеренном ритме, заполняя меня целиком.

Мое тело отзывается на каждое его движение. Собственническая хватка на моих бедрах, жар его дыхания и то, с какой неторопливой властью он трахает меня, превращаются в акт первобытного дикого поклонения, где наслаждение переплетается с чем-то куда более глубоким, заставляя мою душу гореть огнем.

— Почувствуй… — шепчет он, и его голос вибрирует на моей коже. — Почувствуй, как сильно я боготворю тебя.

Я стону — скорее от его слов, чем от самих толчков, — и он отвечает на это еще более глубоким выпадом, так что я ощущаю этот удар каждой фиброй своего существа.

Когда внутри снова начинает разгораться пик наслаждения, он ускоряет темп, но не теряет жесткости движений. Толчки становятся всё отчаяннее, и на самом пике он намертво сжимает мои бедра, вонзаясь в меня в последний раз, прежде чем полностью излиться и заполнить меня до краев.

Глава 29

Любовь или Власть

Эвелин Д’Анджело

Сегодня я предпочла провести день в библиотеке после того, как служанки принесли мне еду. Мне нравится запах папирусов, как и треск горящих факелов, наполняющий воздух, пока я читаю. Это успокаивает меня, помогая отвлечься, и сегодня я полностью сосредоточена на поисках упоминаний о божественном происхождении.

Я выпрямляюсь на скамье, разворачивая один из свитков в куче, которую отложила для поисков свидетельств о рождении богов. Я твердо намерена отыскать любое упоминание, даже самое незначительное, о вынашивании полубогов, ведь из того, что я изучала о римских, греческих и даже индийских божествах в университете, у всех было кое-что общее: связь богов со смертными и рождение детей-полубогов. А значит, невозможно, чтобы у кого-то из египетских богов не было того же самого.

Я опускаю руку, рассеянно поглаживая пальцами живот, и вздыхаю с облегчением — теперь, когда утренняя тошнота прошла, мне стало гораздо лучше.

Я чувствую перемены в себе. Мои эмоции кажутся более обостренными, кожа отзывается на каждое прикосновение, а с каждым вдохом меня сопровождает подспудный страх: я постоянно думаю о том, хватит ли у моего человеческого тела сил, чтобы родить сына.

— Что ты ищешь на этот раз, милое создание? — глубокий голос, полный иронии, разносится по комнате, заставая меня врасплох.

Я поднимаю глаза и вижу Хонсу, который стоит, прислонившись к дверному косяку и скрестив руки на груди. Я улыбаюсь, глядя на бога Луны.

Мортеус решил, что Хонсу позволено навещать меня в храме, но исключительно в его присутствии. По его словам: «Нечего тебе отвлекаться на несносных богов, когда меня нет рядом, чтобы отрубить им голову». Но в переводе на человеческий это означало: «Я безумно тебя ревную».

Хотя в глубине души я понимаю, что это еще и способ отвлечь меня от мыслей об армии снаружи, дав возможность пообщаться с кем-то еще.

— Информацию, — отвечаю я с улыбкой, возвращаясь взглядом к папирусам. — Хочу понять…

— Рождались ли уже такие дети, как твой! — твердо произносит Хонсу, мягко посмотрев на меня, после чего медленно подходит ближе, выдвигает стул и садится напротив меня, по другую сторону стола.

— Думаешь, боги, нарушившие правила, оставили бы об этом записи на виду у каждого встречного? — в его тоне сквозит легкая усмешка, смешанная с серьезностью.

— Не знаю… Но из того, что рассказывал Мортеус, в египетском пантеоне есть лишь один бог, который записывает абсолютно всё, что когда-либо происходило… — шепчу я, замечая его лукавую улыбку, когда он смотрит на папирусы.

— Действительно, есть, — он смеется еще веселее. — И мне очень любопытно, что он скажет, когда узнает, что Мортеус подворовывает его свитки.

— Надеюсь, он узнает об этом не скоро, — бормочу я, беря следующий свиток и тихо смеясь.

— Уж точно не от меня, — ухмыляется он, слегка постукивая пальцами по деревянной поверхности стола.

Я опускаю взгляд на папирус, который открываю, замечая, что его текстура отличается — она более грубая. Когда я начинаю разворачивать его, в воздух взмывает облачко пыли. В некоторых местах знаки стерлись, но по краям выгравированы символы. Один из них привлекает мое внимание: золотой круг с расходящимися, словно лучи, линиями, но с одной деталью — черта в самом центре разорвана.

— Странно… — интригованно шепчу я. — Я никогда раньше не видела этого символа… Какому богу он принадлежит?

— Покажи, — Хонсу подается вперед, касаясь папируса. На мгновение он замирает. — Этот символ… принадлежит Ра.

— Ра? — я растерянно смотрю на свиток. — Но я никогда не видела ничего подобного. Его символ совсем другой…

— Это древний символ, из тех времен, когда он еще не решил переписать собственную историю, — тихо отвечает он, помрачнев и не отрывая взглядом от папируса. — Странно, что Тот сохранил его. Ра приказал ему уничтожить любые упоминания о древней эпохе, связанной с этим знаком.

Хонсу хмурится, постукивая пальцами по столу и переводя взгляд со свитка на меня.

— Скорее всего, Ра просто хотел скрыть какое-то дерьмо, которое натворил, — произносит он, пожимая плечами.

Я с любопытством вчитываюсь в текст. Однако по мере того, как до меня доходит смысл написанного, замешательство сменяется настоящим шоком.

«И был бог, что ходил среди смертных, укрываясь под сенью света. Среди всех он выбрал одну женщину, и любовь сковала его так, как ничто прежде. Но страх перед судом других богов взрос в его сердце, ибо творец нарушил одно из своих собственных правил. И перед выбором — сохранить власть или сохранить любовь, он поднял руку на ту, что отдала ему сердце, дабы никто не узнал, что он преступил божественные законы. Ее имя он запечатал навеки, но кровь ее из-за смерти возлюбленной навечно запятнала его трон».

Мои руки слегка дрожат; я поднимаю голову и смотрю на Хонсу, а моя грудь часто и прерывисто вздымается.

— Эта… история… — мой голос срывается. — Здесь говорится, что бог убил женщину, которую любил, чтобы не потерять власть… смертную женщину…

Хонсу удивленно смотрит на меня, а затем опускает лицо и впивается взглядом в папирус.

— Это записи из жизни Ра… — тихо произносит он, хмурясь. — Но почему это начертано поверх его личной печати?

— Я не знаю… — шепчу я, протягивая ему папирус, чтобы он сам прочитал.

Воздух вокруг меня становится плотным и тяжелым, а библиотека нагревается еще до того, как