Не нищая жена - Денни Смит

Сэр Альберт никогда не вызвал бы в ней ничего подобного. Он был слишком благороден, целомудрен и сдержан, чтобы унизить ее этой животной страстью, этой постыдной похотью, свойственной животным, и это лишь подчеркивало порочную натуру Джозефа.

От этих мучительных мыслей ее отвлек робкий стук в дверь. Вошла Сара. Теперь она выглядела иначе: лицо было умыто, волосы аккуратно поправлены под чепцом, в осанке читалась неловкая решимость. Следы слез еще отпечатались легкой припухлостью на веках и краснотой у переносицы, но паники в глазах больше не было. Вместо нее — сосредоточенная, почти мучительное желание угодить, будто девушка пыталась каждым своим движением, каждым безупречно выполненным поручением загладить прежние оплошности, которых по сути не было.

Она помогла хозяйке облачиться в домашнее платье — до аскетизма простое, строгое, жемчужно-серого оттенка, с глухим и до невозможности узким, закрывающим ключицы воротником и длинными, такими же узкими рукавами. Ни кружев, ни лент, ни отделки, ни вышивки. Наряд, в котором она напоминала не то слушательницу грамматической школы, будь оно темнее, не то гувернантку.

Эмили поймала на лице Сары тень искреннего удивления — обычно для вечера, даже без гостей, хозяйка выбирала что-то чуть более нарядное. Но сегодня она поставила своей целью выглядеть как можно более невзрачно, и именно это платье отвечало всем требованиям. Она старалась одеться так, чтоб полностью вытравить из памяти свое легкомысленное поведение и провести черту между Мэри и Эмили.

И насколько ей запомнилось, Джозеф терпеть не мог подобный фасон и этот безликий серый цвет.

«Пусть не ждет, что я стану для него рядиться в шелка и увешивать себя фамильными драгоценностями с головы до ног, как последняя дурочка, жаждущая внимания! Пусть видит ту самую старомодную, чопорную серую мышку», — мстительно думала она, пока Сара застегивала мелкие пуговицы у нее на узком лифе.

Когда туалет был завершен, а волосы убраны в тугой, невыразительный узел, Эмили сделала глубокий вдох, выпрямила спину и отдала следующее распоряжение. Голос ее звучал чуть громче, чем нужно, выдавая внутреннее напряжение:

— Передай, чтобы обед подали в малой столовой. На два прибора.

Именно в той самой комнате, где полтора года назад, в тягостном, морозном полумраке, Джозеф отчитал ее и выразил свое разочарование ее поступками. С тех пор она ничего в ней не меняла. Мебель стояла на тех же самых местах, те же занавеси висели на окнах, тот же ковер лежал на полу. Специально для столовой в Лондоне было заказано несколько одинаковых скатертей, точь-в-точь как та, что была на столе в тот памятный день.

Казалось, Эмили намеренно оставила здесь все, как было, чтоб никогда не дать забыть себе о том унизительном дне. Располагай она большим временем или знай наверняка, что Джозефу вздумается вернуться в Крэмби-Холл, она непременно приказала бы кухарке приготовить тот же самый яблочный пирог с корицей, как тогда. Но Джозеф, Бог знает по какой причине, должно быть из-за отсутствия должного воспитания или грубых, совершенно бестактных манер, и не подумал предупредить ее о своем приезде.

Она давно не переступала порог этой комнаты. Но сейчас чувствовала, что ей, как никогда, необходимо напоминание о том самом дне.

Глава 2: В поместье. (3)

В малой столовой было душно. Глухие, темно-синие портьеры, наглухо задернутые на окнах, не пропускали ни единого луча закатного солнца, ни вечернюю прохладу. Воздух стоял тяжелый, насыщенный запахом старого дерева, воска и легкой пыли, которая свойственна любой комнате, которую хоть и убирали, но которой никогда не пользовались.

На столе, застеленном безупречно-белой скатертью с тонкой синей каймой, стояли два прибора: один — во главе стола, другой — по левую руку. Серебряные ножи и вилки тускло поблескивали в скудном свете свечей, чье пламя даже не колыхалось в застоявшейся атмосфере комнаты, даря полумрак.

Когда Эмили вошла, Джозеф уже сидел во главе стола, рассчитывая по-видимому, что она сядет рядом. Его рыжие волосы казались темнее, почти медными, в полумраке тускло освещенной комнаты. На загорелом лице резче выделялись скулы и упрямая линия подбородка.

На нем был все тот же запыленный дорожный наряд — свободная льняная рубашка с чуть расстегнутым воротом и светлые брюки, в которых он появился в лесу. Эмили про себя еще раз отметила, что даже с дороги, в пыли — он выглядит гораздо изящнее, чем в Лондоне, нацепив на себя бархат, кружево и ленты. Интересно, как скоро он сменит эту небрежную элегантность на свои вычурные, пестрые, абсолютно безвкусные наряды?

Перед ним лежали какие-то бумаги, которые он читал, ожидая ее, не желая впустую тратить время. Но при появлении супруги он тут же отложил их на столик, который стоял рядом и который был, очевидно, принесен сюда по его приказу. Выглядел он расслабленно, по-хозяйски и вовсе не чувствовал себя здесь чужаком.

И именно это ее и взбесило.

— Надеюсь, ты в курсе, — без излишних церемоний начала она ядовито, занимая свое место напротив мужа, и резким движением позвонила в колокольчик, вызывая лакея, — что к обеду в приличном доме принято переодеваться. Или ты так много времени провел в Шотландии, что перенял их дикарские привычки?

Ее голос прозвучал грубее, чем она хотела. Эмили вовсе не планировала поддаваться эмоциям, но отступать было поздно. Один вид по-хозяйски развалившегося на стуле, абсолютно спокойного мужа, вертевшего в длинных тонких пальцах бокал с вином, в той самой комнате, где он когда-то унизил ее, мгновенно вывел ее из равновесия.

— Передвиньте пожалуйста прибор, — обратилась она к лакею, который зашел в комнату, указывая на место прямо перед собой.

Слуга, бросив взволнованный взгляд, принялся исполнять распоряжение и через несколько минут ушел.

— И тебе доброго вечера, Эмили. — наконец произнес Джозеф, когда они остались вдвоем, — Помнится, раньше ты была куда снисходительнее к шотландцам и не считала их дикарями. Интересно, — его взгляд стал пристальным, изучающим, — эта реплика — желание досадить лично мне или чье-то постороннее, дурное влияние?

Он чуть помолчал, выдерживая паузу, пристально рассматривая ее лицо.

— Что касается, моего дорожного костюма. Рэндольф со всем багажом едет следом. Пожалуйста, проследи, кстати, чтобы его должным образом устроили. Судя по всему, он прибудет не раньше, чем глубокой ночью. А до той поры тебе придется терпеть мое общество в том виде, в котором я есть.

Эмили уже открыла рот для гневной тирады, возмущенная его намеком на чье-то влияние, но дверь в этот момент открылась. На