Волчья ягодка - Виктория Рогозина

Я обернулась к женщине, всё ещё дрожа, и нервно, сбивчиво начала благодарить:

— Спасибо… спасибо вам огромное… — икота всё ещё не отпускала, голос срывался.

Женщина устало улыбнулась, сжимая в руках ту самую кочергу, теперь погнутую.

— Иди, милая, иди. Главное — цела, — сказала она тихо, но голос дрожал не меньше моего.

Феликс не дал мне договорить — его ладонь уверенно легла на моё плечо, и он мягко, но настойчиво вывел меня из ларька. На улице я едва не остолбенела. У тротуара стояли несколько чёрных тонированных иномарок, их фары прорезали сумерки белыми лучами. Возле машин — ребята из спортсекции: крепкие, широкоплечие, кто-то держал в руках биты, кто-то просто стоял, опершись о капот. На асфальте валялись те самые отморозки — кто-то стонал, кто-то пытался отползти, но быстро получал короткий удар ногой. Среди бойцов я узнала Ратмира, Алекса — тот держал разбитую губу, но улыбался, как будто после хорошей тренировки. Всё это выглядело одновременно дико и пугающе спокойно.

Феликс, не оборачиваясь, открыл дверь своей машины.

— Садись, — коротко сказал он.

Я подчинилась, чувствуя, как дрожат пальцы, и сразу опустила взгляд в колени. Он захлопнул дверь, звук гулко отдался в груди. Через лобовое стекло я видела, как он снова направился к ларьку. Говорил с женщиной — спокойно, почти мягко, она, кажется, объясняла что-то, всё ещё прижимая к груди кочергу. Феликс достал кошелёк, вынул несколько купюр и протянул ей. Женщина замотала головой, отказывалась, но он что-то сказал — коротко, твёрдо, так, что спорить стало невозможно. Она всё-таки приняла деньги, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Волков повернулся к одному из ребят — его я знала по прозвищу Доберман, высокий, темноволосый, с тяжёлым взглядом. Феликс коротко бросил ему несколько слов, тот кивнул, взял женщину под локоть и проводил к одной из машин. Доберман открыл перед ней дверь, помог сесть, что-то сказал — наверное, чтобы не боялась, — и машина мягко тронулась с места, растворяясь в дорожном потоке.

В этот момент где-то совсем рядом завыли сирены. Красно-синие отблески заплясали на стенах домов. Феликс мгновенно сел за руль, пристегнулся и, не сказав ни слова, резко вывернул руль. Шины коротко визгнули, и мы сорвались с места, оставляя позади гул полицейских машин, звуки шагов и крики.

Я сидела, не в силах вымолвить ни слова, чувствуя, как сердце всё ещё бьётся в горле. Феликс — спокойный, собранный, будто это просто очередная тренировка, — смотрел вперёд, пальцы крепко сжимали руль. Ни одной лишней эмоции на лице. Только в челюсти ходили напряжённые мышцы.

Я несколько раз нервно икнула, чувствуя, как горло будто сводит судорогой от перенапряжения. Феликс, не отрывая взгляда от дороги, спросил глухо, почти без интонации:

— Тебя не тронули?

Я поспешно замотала головой, не в силах вымолвить ни слова, пытаясь сдержать новую волну икоты. Он кивнул, будто отметил это для себя, и снова замолчал.

За окном мелькали огни ночного города. Я наконец немного пришла в себя и заметила, что дорога совсем не та, по которой обычно возвращалась в общагу. Машина свернула на широкую улицу с ровным асфальтом и аллеей кленов, а потом — к высоким, хорошо освещённым зданиям.

— Это… — начала я, но голос предательски дрогнул.

Феликс не ответил. Через минуту мы подъехали к дому — стекло, металл, у подъезда охранник и шлагбаум. Волков коротко махнул рукой, и охрана, узнав его, без лишних вопросов подняла шлагбаум. Мы въехали на подземную парковку. Я ощущала, как внутри всё ещё дрожит — адреналин не отпускал. Когда двигатель стих, тишина показалась оглушительной.

Феликс обошёл машину, открыл мою дверь. Я попыталась встать, но ноги предательски подогнулись, и я, по сути, просто вывалилась на него, успев только неловко икнуть.

— Осторожнее, — коротко сказал он, и прежде чем я успела возразить, его руки крепко подхватили меня под колени.

Меня прижало к его груди, и я ощутила ту самую знакомую теплоту — опасную, надёжную и слишком близкую.

Он открыл ногой тяжёлую стеклянную дверь подъезда — охранник молча отвёл взгляд, будто не удивлялся ничему. Лифт мы ждали молча. Я слышала только своё учащённое дыхание и редкие звуки ночного города за окном. Когда двери лифта закрылись, и кабина мягко пошла вверх, я заметила, что Феликс всё ещё держит меня, не пытаясь поставить на ноги.

Я не знала, куда смотреть, и снова тихо икнула.

— Нервная реакция, — пробормотал он себе под нос, и угол его губ чуть дрогнул.

Мы поднялись на последний этаж. Он достал электронный ключ, потом — обычный, провернул замок с привычной уверенностью и толкнул дверь плечом. Тёплый свет встретил нас. Квартира была просторной, с панорамными окнами и запахом кофе и чего-то древесного.

Он посадил меня на мягкий пуфик у входа, присел на корточки, заглядывая мне в глаза. В голосе не было ни злости, ни раздражения — только твёрдость и усталость:

— Теперь ты будешь жить со мной, ягодка.

Я моргнула, не сразу осознав смысл сказанного.

— Что?.. — едва выдохнула я и тут же снова икнула, будто в ответ на собственное удивление.

Феликс выдохнул, покачал головой и, встав, прошёл вглубь квартиры, бросив через плечо:

— И не спорь. Ты едва стоишь на ногах.

Глава 35

Феликс вернулся почти бесшумно. В руках у него был стакан воды — прозрачной, с тонкой рябью на поверхности. Он протянул его мне, глядя прямо, спокойно, как всегда.

— Пей, — сказал коротко, но голос был не жёсткий, а какой-то тихий, почти домашний.

Я не спорила. Просто взяла стакан и сделала несколько глотков. Вода была прохладной, и, кажется, только тогда я поняла, как пересохло горло. Руки дрожали, плечи тоже. Я всё ещё вздрагивала, словно за спиной вот-вот снова послышатся шаги или смех тех уродов.

Феликс опустился рядом, на одно колено, чуть наклонился, заглядывая в глаза. Его пальцы осторожно убрали прядь с моего лица, и от этого простого движения внутри стало как-то теплее и больнее одновременно.

— Ну чего ты, ягодка, — сказал он почти шёпотом. — Я не дам тебя в обиду. Никогда.

Слова сорвали что-то внутри. Я поставила стакан на столик, не глядя — вода едва не расплескалась. Потом всхлипнула — тихо, но звук вышел каким-то сдавленным, как будто из глубины груди. И вдруг всё прорвало. Слёзы хлынули, как лавина, горячие, беспорядочные. Меня трясло. Всё — страх, усталость, облегчение — вылилось в рыдания. Я подалась вперёд и, не думая, обхватила Феликса за шею, уткнувшись лицом