Кавказец. Он ненавидит меня, а я... - Ксюша Иванова

Разворачиваюсь на сиденье и, перекинув ногу через его бедра, сажусь на него верхом. А потом, не раздумывая, обнимаю крепко-крепко, вжимаясь лицом в его волосы. Дышу им. Кажется, по-настоящему я и дышу-то за всё время нашей разлуки только сейчас.

Чувствую, как тоже обнимает, как гладит мне спину. Чувствую, как быстро бьется его сердце, как его губы прикасаются к моей скуле...

— Ну, что ты делаешь? — шепотом. Но в голосе у него ни осуждения, ни недовольства нет. В его голосе я слышу улыбку и радость. — Девочка моя...

56 глава. Всё нельзя

Всё нельзя.

Абсолютно всё, что мы сейчас делаем.

Обниматься нельзя. Целоваться тем более. Потому что объятья еще можно списать на шок от происходящего и на адреналин, а вот поцелуи — это уже знак особого отношения, это уже перебор.

Но Адам никому ничего не скажет. Разве что вот так же осуждающе вскинет бровь в зеркале заднего вида, как сейчас.

Да, я знаю, что поступаю, как мудак!

Но я ничего не могу сейчас с этим поделать!

Как её оттолкнуть, если так хорошо, как сейчас, мне никогда в жизни, кажется, не было?

Как её оттолкнуть, когда она шепчет на ухо — рассказывает, как испугалась и что именно собирался с ней сделать тот патлатый урод, которого я отключил ударом рукоятки пистолета по башке.

Как ее оттолкнуть такую — избитую, напуганную? Лицо и губы — опухшие. Но она целует меня ими. И я в эйфории! Я уплываю куда-то. Вместе с ней. В свои фантазии. В наше невозможное общее будущее.

— Я так испугался за тебя, — сжимаю сильнее, мне как будто нужно убедиться, что она точно здесь, со мной. — Чуть с ума не сошёл, пока домчал до твоего дома.

Я даже про тачку Адама забыл — она так и осталась стоять неподалёку от дома Москвиных.

— Это — почти признание, — улыбается она, стараясь удержать губы и не двигать ими. Потому что ей, конечно, больно. Но глаза лучатся радостью! Я в них читаю то, что боюсь и, одновременно, очень хочу озвучить!

Это — и есть признание.

Но нам и его нельзя.

Только ей, похоже, наплевать на запреты!

Ластится ко мне. Наши лица касаются друг друга. Гладит меня по лицу, по волосам, по шее. И каждое прикосновение, каждый взгляд, каждое слово ее отзываются внутри меня, в самом сердце! Оно сжимается, наполняя меня всего адским коктейлем чувств — радость, облегчение, тоска, волнение, тревога, возбуждение, и любовь. Конечно же, любовь...

Потому что я влип в её по уши. Я так никогда и никого...

Но нам этого нельзя.

— Амир, — касается губами моего уха. И неожиданно шепчет в него. — Я люблю тебя!

Это звучит тихо, но для меня громче выстрелов, громче раската грома, если бы я находился сейчас в эпицентре грозы!

Задохнувшись, заглядываю ей в глаза.

Не может быть! Ну, не может! Я столько плохого тебе сделал! Я обижал тебя. Я всё наследство твое забрал. Я взаперти тебя держал.

Во мне словно дыру пробивают. Словно одним точным выстрелом прямо в сердце на вылет...

Не собираюсь ничего говорить в ответ. Потому что мне нельзя ничего говорить! Но губы зачем-то начинают:

— Я тебя...

Я тебя тоже!

Но нельзя! Потому что за каждым признанием должно следовать какое-то предложение. А мне её ни в каком качестве нельзя — ни женой, ни любовницей.

Не закончив, говорю другое:

— Я тебе сказать должен. У меня жена. Да и ты это просто сейчас так чувствуешь... Потому что я тебя спас. На эмоциях. Это пройдет.

Это эгоистично!

И разочарование в ее взгляде делает мне самому больно!

Мне тошно от того, что я бы очень хотел сказать другое! Я бы очень хотел, чтобы вся наша ситуация была другой!

Но я не хочу, чтобы ЭТО у неё ко мне проходило! Я хочу, чтобы она любила меня. Чтобы думала обо мне, также, как я думаю о ней. Постоянно.

Хмурится, но не отстраняется.

Коготки впиваются в мою шею.

— Знаешь, как я мысленно тебя называю? — мстительно.

— Как? — улыбаюсь.

— Гад. И это прозвище попало в точку. Но, знаешь... - вздыхает. — Я тебя прощаю.

Дурочка.

Моё сердце, снова сжавшись от невыносимых эмоций, ускоряется в груди.

Прижимаю к себе крепче, чувствуя, как её бедра чувствительно проезжаются по моей эрекции.

Мысли перескакивают на возможные варианты уединения. Нет, ну, а если в гостиницу? В последний раз! В конце концов, мне её все равно нужно как-то устроить, спрятать. Я же не брошу её на улице!

Но... Потом она ведь будет ждать продолжения. Потом... Потом может так случиться, что я не смогу остановиться! И не сдержу слово, данное отцу Далилы.

А я ведь просто хотел отомстить Эрику Москвину. За свою сестру. За то, что мой отец умер, увидев, что случилось с любимой дочерью.

Я не хотел, чтобы вот так сложилась моя жизнь.

Я и сейчас хочу, чтобы она сложилась иначе.

Только, кажется, от моих желаний уже ничего не зависит. И вычеркнуть Злату из своей жизни я просто не смогу. Это выше моих сил.

— Адам, мы можем её поселить у тебя? — у него куча братьев и сестёр. Все живут в большом доме в пригороде. Если заставить Злату пока посидеть в доме, никуда не ходить, то потом, когда ситуация с Москвой разрешится, можно будет решить, что делать дальше.

— Без вопросов.

— Нет-нет, я в общагу своего института. Я с девочкой-однокурсницей договорилась.

Пытается свалить с моих колен.

И я позволяю себе маленькую слабость. Которую нам, конечно, тоже нельзя.

Не пуская, притягиваю к себе за затылок, осторожно касаюсь губами неповреждённого уголка её губ и говорю, серьезно глядя ей в глаза:

— Я, конечно, гад, но ты всё равно будешь делать то, что я скажу. Поняла?

Недовольно дергает бровями, но согласно моргает.

— Поживешь у Адама. Посидишь дома, никуда не выходя. Когда станет безопасно, я скажу тебе, что делать дальше.

— Ладно. А-а... Ты будешь ко мне приезжать?

Нам этого нельзя. Нам лучше вообще больше не видеться!

Но вот эта надежда в её голосе... Разве я смогу устоять?

57 глава

Здесь всё строго и спокойно.

У каждого члена семьи — свои обязанности. И даже малыши их выполняют.

Детей, включая самого старшего двадцати трёх летнего Адама, восемь человек. Мне такое количество даже в страшном сне раньше присниться не могло!

А сейчас смотрю... А ничего