Отец парня. Ты моя страсть - Елена Смелина

из лёгких. Снова. Как тогда, у реки.

Ржавый медленно откидывается на спинку стула, скрещивает руки на груди.

– Вот оно что… – тихо. Почти без эмоций, но я вижу: его тоже задело.

Молчим секунд десять.

Гул кондиционера кажется громче собственного сердца.

– Ты злишься? – спрашивает он.

Я усмехаюсь. Криво, рвано.

– Я чувствую все сразу. Так, что внутри будто мясорубка.

Он качает головой:

– Нормально. Ты живой. Вот и чувствуешь.

Я сжимаю пальцы до хруста.

– Он… – начинаю и не могу договорить.

Но Ржавый и так понимает.

– Он не дал бы ей пропасть, – произносит он. – Ты же понимаешь.

Это не облегчает.

Только сильнее давит в грудь.

– Ты знал? – спрашиваю вдруг.

Он слегка морщится.

– Предполагал. Пазлы слишком хорошо складывались. Но сказать – не мог. Не моё это.

Мне хочется разбить что-нибудь.

Стол. Стекло. Себя.

– И что ты собираешься делать? – спрашивает он прямо.

Я провожу ладонью по лицу.

Смотрю на город за окном – серый, мокрый, живой. А я будто не в нём.

– Не знаю, – говорю честно. – Хочу… всё сразу. И её защитить. И чтоб она была рядом. И чтоб не мучилась из-за того, что… – глотаю лишние слова. – И чтоб всё было по-человечески.

Ржавый прищуривается:

– «По-человечески» – это как?

Я поднимаю взгляд.

– Мне надо жениться на ней.

Он молчит.

Секунду. Две. Три.

Потом коротко кивает – будто подтверждает мою собственную мысль, которую я боялся сформулировать вслух.

– Умно, – говорит, наконец. – И по-мужски. Но…

– Но? – поднимаю бровь.

Он смотрит прямо в глаза:

– Ты понимаешь, что берешь на себя жизнь. Не обязанность. Не девушку. Жизнь. Её. И ребёнка. И всё дерьмо, что придёт вместе с этим.

Я стискиваю зубы.

– Я справлюсь.

– А с тем, что ребёнок – не твой? – спокойно добавляет он.

Это бьет. Сильнее всего.

Я упираюсь руками в стол, наклоняюсь вперёд.

– Это… его. Понимаю. Но он хотел, чтобы я… – голос предательски сбивается, – …берёг её.

Ржавый впервые смотрит так, будто ему жаль.

Меня. Моего отца. Всю эту историю.

– Значит, ты решил.

Я киваю.

Он выдыхает через нос, медленно, будто оценивает масштаб будущей катастрофы.

– Тогда слушай, – говорит он. – Если уж ввязываться – делай это с головой. Делай так, чтобы она не испугалась. Чтобы не подумала, что ты предлагаешь из жалости.

– Я предлагаю не из жалости, – отвечаю резко.

– А из чего?

Я молчу. Секунду. Две.

Потом говорю тихо:

– Потому что люблю.

Он смотрит внимательно. Потом коротко кивает.

– Ну… тогда у тебя есть шанс.

Я вдыхаю так, будто, наконец, сделал первый настоящий вдох за сутки.

Ржавый разворачивается к двери, но останавливается, кладет руку на косяк.

– Сергей.

– Да?

Он говорит негромко:

– Ты только не забывай одну вещь. Она может не ответить тебе взаимностью.

И выходит.

Глава 64

Холод от подоконника пробирает через ткань брюк, но мне всё равно.

Я сижу у окна коридора, ноги подтянуты, лоб упирается в стекло. Снаружи – мокрый кампус, редкие желтые листья, ветер безжалостно швыряет их на бетонные плиты. Студенты проходят мимо, смеются, спешат – у всех жизнь идёт, движется, кипит.

У меня – словно застыла.

Света появляется почти бесшумно – как всегда. Пальто усыпано мелкими дождевыми точками, волосы убраны в хвост.

– Ты чего тут? – спрашивает тихо, словно в библиотеке. – У нас же пара через пять минут.

– Мне нехорошо, – говорю. И это правда. Точно не ложь.

– Опять голова? – Света хмурится. – Хочешь, я тебе место займу? А конспект потом дам.

– Было бы здорово.

Она кивает, но задерживается ещё на секунду.

– Ты только… не пропадай, ладно? Ты в последнее время будто не здесь.

Я не отвечаю. Только сжимаю пальцы в кулак под длинным рукавом.

Она уходит. Я остаюсь.

Мне действительно плохо. Слишком много внутри – тянет, давит, грызёт. Мыслей о Сергее больше, чем я могу выдержать. Его взгляд в ту секунду, когда я сказала… то, что сказала. Его тишина после. Его ровный голос, когда отвез меня домой. Его исчезновение. Он стал будто недосягаемым, как будто я сама поставила между нами стену из бетона и вины.

И я понятия не имею – простит ли он. Или уже презирает.

И ещё одно… тяжёлое: разговор с родителями. Я знаю, что должна сказать им. Чувствую это грузом под рёбрами. Как будто беременность существует только в моей голове – пока я не произнесу вслух. Но каждый раз, когда я представляю их лица… мне становится так тесно в груди, что я не могу дышать.

И всё же – тянуть дальше нельзя.

Мне хочется просто раствориться в стекле, в этом сером небе, в мокрых деревьях.

Перестать думать. Перестать ждать.

Но пара заканчивается, коридор наполняется шумом, и я заставляю себя подняться. Иду в аудиторию на следующую лекцию и еле высиживаю час. Слова преподавателя плывут где-то мимо, существуют отдельно. Я записываю что-то автоматически, но голова будто ватная, тело – чужое.

К концу пары меня тошнит уже не от беременности, а от самой себя.

Когда я выхожу из корпуса, мокрый воздух ударяет в лицо. Я надеваю капюшон и почти бегу по ступеням, мечтая только об одном – дойти домой, закрыться в комнате и, наконец, рассказать родителям то, что должна. Хоть как-то начать.

Но на тротуаре стоит черная машина.

У обочины. Новая. Чистая. Незнакомая.

Сначала я прохожу мимо – просто потому что в моей жизни никто не присылает машин.

Но дверь открывается, и мужчина около тридцати выходит навстречу.

– Анна? – спрашивает спокойно.

Я замираю.

– Да…?

Он показывает водительское удостоверение и паспорт, даже слишком официально.

– Меня зовут Андрей. Сергей Романович просил отвезти вас домой. И… – он делает короткую паузу, будто проверяя мою реакцию, – сказал, что дальше я буду возить вас всегда, куда потребуется.

У меня внутри всё сжимается.

Воздух становится плотным, тяжёлым.

– Что? – спрашиваю тихо. – Зачем?

– Это распоряжение, – говорит он ровно. – Сергей Романович сказал, что так нужно.

Я не могу ничего ответить. Только моргаю, будто он говорит на другом языке.

Сергей.

Он… не отвернулся.

Не исчез. Не бросил.

Вместо