Развод. Я заслуживаю быть счастливой - Элли Лартер

— Нет, — я качаю головой, чувствуя неловкость от того, что он, в общем-то, намекает на свидание. — Мы ничего никуда не перенесем, Иннокентий Иванович. Никогда. Я искренне надеялась, что за лето вы остынете ко мне...

— Ну что вы, как можно! — перебивает он.

— Но этого, судя по всему, не произошло, — я киваю. — И я вынуждена сказать честно и прямо: нам с вами не по пути. Поначалу я думала, что что-нибудь получится. Вы были тактичным и заботливым. Потом поняла, что нет, увы, но не могла признаться, потому что считала вас другом и вообще прекрасным, порядочным человеком. Боялась обидеть. Но потом... потом я узнала, что это вы отправили компромат попечительскому совету. И с этого мгновения мое отношение к вам изменилось. Я понимаю, какими были ваши мотивы, но не принимаю этого. Я считаю, что это было ужасно...

— Но вы ведь на тот момент уже знали про измены! — не понимает Иннокентий Иванович моего недовольства. — Я лишь помог вам избавиться от мужа-предателя!

— Вы вмешались в чужую личную жизнь, чтобы получить пользу лично для себя, — говорю я. — И это непростительно. Я хочу, чтобы отношения между нами снова были исключительно профессиональными... особенно если вы хотите остаться работать в этой школе.

— Марина Максимовна, вы меня обижаете! — вскрикивает он и вдруг вцепляется пальцами в мой локоть.

От неожиданности я вскрикиваю, и в этот момент рядом с нами появляется Роман Валерьевич:

— Отпустите ее немедленно!

58 глава. РОМАН

Увидев Марину Максимовну, я направляюсь к ней, но на половине дороги притормаживаю, замечая, что она не одна. С ней рядом стоит Иннокентий Иванович, и они о чем-то разговаривают.

Я останавливаюсь немного в стороне, время от времени бросая взгляды, чтобы подойти, как только они закончат.

Понимаю, что разговор неприятный: у Марины Максимовны между бровями — вертикальная морщинка, полная тревоги. Да и голос — издалека слышу, — немного подрагивает.

Я сразу догадываюсь, о чем они говорят.

Марина Максимовна еще в конце мая призналась мне, что это Иннокентий Иванович отправил тогда фотографии Виталия Сергеевича и Алины Игоревны попечительскому совету...

— Надо его уволить, — сказал я сразу.

— Не надо, — попросила она. — Он в этой школе десять лет преподает, ему будет сложно устроиться куда-то с нуля...

— Но он нарушил школьный устав... не говоря уж о том, что он и административный кодекс нарушил, и личные границы других людей...

— Знаю, — кивнула она. — Но я хочу попробовать быть к нему милосердной. Я поговорю с ним, и надеюсь, он больше никогда не будет так делать...

— Надеюсь, — я пожал плечами.

Да, я — директор, но она на тот момент уже почти что была полноправным владельцем школы, и ее мнение имело вес.

Я решил, что если Иннокентий Иванович впредь будет вести себя хорошо — как и все десять лет работы до этого, — то можно простить его и не увольнять за один-единственный проступок... к тому же, обусловленный чувствами.

Вот только в мае Марина Максимовна, кажется, так с ним и не поговорила.

Летом тоже.

И только теперь, первого сентября, решилась.

Да, пора бы.

И она говорит, причем весьма решительно, хотя Иннокентию Ивановичу и не нравится этот разговор.

— Я понимаю, какими были ваши мотивы, но не принимаю этого. Я считаю, что это было ужасно...

— Но вы ведь на тот момент уже знали про измены! — возмущается он. — Я лишь помог вам избавиться от мужа-предателя!

— Вы вмешались в чужую личную жизнь, чтобы получить пользу лично для себя. И это непростительно. Я хочу, чтобы отношения между нами снова были исключительно профессиональными... особенно если вы хотите остаться работать в этой школе.

— Марина Максимовна, вы меня обижаете! — сердится Иннокентий Иванович, и его пальцы неожиданно сжимаются на локте Марины Максимовны. Я напрягаюсь и подбираюсь, готовый подскочить к ним... А уж когда женщина от неожиданности вскрикивает, и вовсе не выдерживаю. В три шага оказываюсь рядом:

— Отпустите ее немедленно!

Марина Максимовна и Иннокентий Иванович одновременно вздрагивают.

Он отпускает ее, а она говорит:

— О, Роман Валерьевич! Здравствуйте! Как я рада вас видеть! Ничего страшного, все в порядке...

— Ничего не в порядке, — я качаю головой, а потом поворачиваюсь к Иннокентию Ивановичу: — Зайдите в мой кабинет через час.

— Ладно, — буркает наш учитель информатики и, смущенный, скрывается за какой-то дверью.

Я же обращаюсь к Марине Максимовне:

— С вами все нормально?!

— Да, не переживайте, — улыбается она.

Видно, что она даже виноватой себя немного чувствует.

Но это зря: виноват здесь только Иннокентий Иванович, и если раньше я поддавался на уговоры, то теперь не поддамся и уволю его.

Он в полной мере заслужил это.

Марину Максимовну я не видел два месяца — в июне мы еще все-таки встречались в школе, потому что шли экзамены, а в самом начале июля были выпускные, — и за это время она, кажется, стала еще краше.

Многолетний предательский брак позади, она свободна.

Теперь еще и на пятьдесят процентов владелец школы.

Но сути, она теперь — мой босс.

И меня это, с одной стороны, радует, потому что она — очень внимательный, чуткий, мудрый руководитель.

А с другой стороны... я переживаю, что это помешает нашим отношениям... отношениям, которых пока нет, но о которых я мечтаю.

О том, что Марина Максимовна нравится мне, я понял буквально с первой встречи.

Но о том, что я испытываю к ней чувства, я очень долго не признавался даже сам себе... говорил про себя: она просто хороший друг, просто прекрасная коллега, просто замечательный преподаватель...

Но когда она пригласила меня в театр, а я ее — в ресторан, все стало слишком очевидно для меня.

Я влюбился... и еще три месяца боролся с этим.

Думал, за июль-август остыну.

Но я не остыл.

И теперь, кажется, должен признаться ей в этом.

Чтобы все было честно: пан или пропал.

И если она решит, что это неправильно, непрофессионально — я и сам думал так поначалу! — то я оставлю ее.

Но если она ответит взаимностью...

— Нам пора на торжественную линейку, — говорит Марина Максимовна.

— Да, но... я хотел бы поговорить с вами наедине, — прошу я, потому что знаю: если не решусь сейчас — не решусь никогда.

Не потому, что стыжусь своих чувств, а потому, что боюсь ее отказа... словно я мальчишка, а не взрослый мужчина, которому пятьдесят пять лет, у которого за плечами брак и есть взрослая дочь...

— Да, конечно, — она кивает, и