Белоснежка для босса - Алёна Амурская

Он медленно поднимает руку. Его длинный палец почти невесомо касается моего лба, а затем плавно спускается к щеке.

— И фамилия у тебя подходящая, Белоликова... - он пробует слово на вкус, и оно звучит так интимно, что по спине пробегает разряд. — Тебе идет. Фарфоровая кожа, синие глаза и темные волосы... Настоящая Белоснежка, заплутавшая в логове лесного зверя.

Он обхватывает мое лицо ладонью, и его большой палец начинает медленно, гипнотически оглаживать мою нижнюю губу. Я чувствую жесткость его кожи и невероятную силу, которую он сейчас едва сдерживает.

— Только мой замок — это не декорация, Лиза, — глухо добавляет он, и его взгляд падает на мои губы. — И я не собираюсь возвращать тебя гномам.

— Андрей... - выдыхаю я, но мой голос сейчас больше напоминает тихий стон капитуляции.

Батянин больше не ждет.

Он наклоняется и целует меня — медленно, глубоко, с какой-то жадной, потребностью. В движении его губ столько накопленной годами жажды, столько невысказанного одиночества, что я готова расплавиться прямо здесь. Он пробует мой рот на вкус властно и требовательно, а я зарываюсь пальцами в его густые волосы на затылке, притягивая еще ближе.

Чувствую, как его руки скользят по моей спине, прижимая меня к себе так крепко, что становится трудно дышать, но мне достаточно его дыхания. Этот поцелуй — не просто страсть. Это договор. Клятва, которую мы приносим друг другу в этой тихой лесной крепости.

— Лиза... - выдыхает он мне в губы.

Батянин отстраняется всего на дюйм, и я вижу его потемневший взгляд. В нем больше нет холода обсидиана. Там пожар, который он больше не желает тушить.

— Идем, — шепчет он, и я слышу в его голосе жесткость и нежность одновременно. — Твоего сына я отнесу в детскую.

Я киваю, не в силах вымолвить ни слова.

Глава 30. Роза Батянина

Мы выходим из детской на цыпочках. Павлик спит так крепко, что даже если бы сейчас прямо под окнами прогремел салют, он бы только плотнее обнял своего нового робота-трансформера. Батянин прикрывает тяжелую дубовую дверь с такой осторожностью, будто она сделана из тончайшего фарфора, и на секунду задерживает руку на массивной ручке. В тусклом свете ночных бра его профиль кажется отлитым из стали.

Он не отпускает мою руку. Его пальцы, горячие и сухие, переплетаются с моими, и он ведет меня дальше по коридору, но совсем не в ту сторону, где расположена моя гостевая спальня. Мы проходим через двойные двери в самом конце галереи, которые я раньше обходила стороной, интуитивно чувствуя, что там — граница его частной территории.

— Это мое крыло, Лиза, — негромко произносит Батянин, и его красивый глубокий бас в пустой галерее звучит удивительно интимно. — Сюда обычно никто не заходит, кроме меня.

Мы оказываемся в пространстве, которое разительно отличается от всего остального дома.

Здесь нет холодной музейной безупречности, позолоты и камня. И пахнет тут иначе — старой кожей книжных переплетов и каким-то странным, едва уловимым аптечным подтоном, который внезапно смешивается со сладковатым, тяжелым ароматом увядающих роз. Свет здесь приглушен, только несколько ламп отбрасывают теплые круги на стены из глубокого темного дерева.

Я оглядываюсь, и мой внутренний аналитик на секунду просто берет отгул. Это не кабинет генерального директора корпорации «Сэвэн». Это берлога человека, который смертельно устал от собственной брони.

— А тут уютно. Значит, именно здесь великий и ужасный Андрей Борисович уходит в оффлайн? — спрашиваю я, поворачиваясь к нему.

Батянин коротко усмехается, снимая пиджак и небрежно отбрасывая его на кожаное кресло. Рубашка на его спине натягивается, очерчивая мощные лопатки, и я невольно сглатываю.

— Здесь я человек, который мечтает снять ботинки и не слышать звук уведомлений в телефоне, — он медленно поводит плечами, избавляясь от напряжения. — Оказывается, ты единственная женщина, рядом с которой я могу расслабиться по-настоящему. Странное чувство… я сам еще не привык к тому, что броню можно просто снять. Это немного пугает, но мне нравится. Садись, я сделаю чай. Хватит на сегодня стратегий и планов по спасению мира. Тебе нужно выдохнуть, Лиза. И мне тоже.

Он уходит к небольшому дубовому бару в углу, а я задумчиво прохожу вглубь комнаты.

Мой взгляд цепляется за подсвеченную нишу в стене. Там, под высоким стеклянным колпаком, стоит роза. Одинокая, невероятно яркая, алая. Она выглядит так, будто её сорвали пять минут назад — на лепестках видна бархатистая текстура, а цвет настолько насыщенный, что кажется, словно она пульсирует в такт моему сердцу.

Я замираю перед ней, любуясь совершенством ее алых лепестков. В этом высокотехнологичном доме такая хрупкая вещь кажется инопланетным артефактом.

— Какая красивая... - шепчу зачарованно и чувствую, как Батянин бесшумно подходит сзади. Его жар ощущается даже через ткань моей одежды.

— Она старше, чем кажется, — его голос звучит прямо над моим ухом, вызывая толпу мурашек. — Этой розе больше двадцати лет.

Я резко оборачиваюсь, едва не врезаясь в его грудь.

— Как это возможно? Она же... живая!..

— Моя мать до трагедии обожала флористику, — поясняет он. — Она была не просто любителем, а изучала методы стабилизации растений, когда это еще не было мейнстримом. Искала способы остановить время, — Батянин смотрит на розу, и в его черных глазах проступает такая бездонная, выжженная печаль, что у меня перехватывает дыхание. — Эту розу она подарила мне на мое восемнадцатилетие. Принесла в мою комнату утром, поцеловала и сказала, что это мой оберег. Мой волшебный «аленький цветочек» на счастье.

Он умолкает на пару мгновений, и я вижу, как шрам на его лице становится резче, будто наливаясь серебром.

-...А через час Мрачко устроил тот взрыв. Отец погиб на месте. Мама выжила, но с того дня она не произнесла ни слова. Она здесь, в этом доме, Лиза. Сидит в своем кресле, смотрит в окно и молчит уже двадцать лет. А роза стоит. Она — единственное из той жизни, что не сгорело и не сломалось. Я храню её под этим стеклом как амулет. Пока лепестки не опали... я идиот, конечно, но как-то внутри верю, что однажды она встанет на ноги и снова заговорит со мной. Тем более сейчас врачи говорят о долгожданном улучшении, она начала реагировать, даже появились первые движения...

Батянин вдруг резко обрывает себя, словно споткнувшись о собственные слова, и морщится, отводя взгляд в сторону.

— Это не идиотизм, Андрей... - я делаю шаг к нему, сокращая дистанцию до