Белоснежка для босса - Алёна Амурская

Он качает головой, привычно отгораживаясь своим спокойным безэмоциональным тоном.

— Это слабость. И я не должен был тебе об этом говорить. Черт... извини, Лиза, вечер выдался слишком тяжелым, я перегрузил тебя своими призраками. Глупо вышло. Тебе нужно отдохнуть, а я тут со своими семейными тараканами. Иди в свою спальню, я распоряжусь, чтобы утром тебя не будили...

— Ну уж нет, — прерываю его я. — Так просто вы от меня не избавитесь, Андрей Борисович.

Я беру его за руку. Ладонь у Батянина огромная и тяжелая, но сейчас она кажется мне такой беззащитной. Я веду его в сторону спальни, дверь в которую приоткрыта, и чувствую, как он удивительно послушно следует за мной, словно заблудившийся в собственном замке слепец.

В спальне еще темнее, только отсветы луны ложатся на ковер полосами. На низком столике возле огромной кровати я замечаю широкий деревянный поднос. Он доверху завален лепестками роз — свежими, влажными и какими-то полусухими. Запах здесь такой густой, что кружится голова.

Это так необычно, что от удивления я аж спотыкаюсь у края постели, засмотревшись.

— Это что? — спрашиваю его, останавливаясь

— Фитотерапия для матери, — говорит мне почти что в затылок Батянин. Его голос звучит все еще натянуто из-за собственной откровенности. — Врачи посоветовали ароматерапию. Запах тех сортов роз, которые она выращивала в саду. Говорят, это стимулирует мозг. Я сам проверяю каждую партию, прежде чем нести ей. Аромат, сорт, чистоту... Я не доверяю это персоналу.

Он делает паузу. И стоит при этом так близко, что я чувствую, как частит его пульс.

— Лиза, иди спать, — нехотя предлагает мне. — Я хотел, чтобы ты была в безопасности, а не выслушивала мои исповеди у подноса с гербарием. Иди...

Я оборачиваюсь к нему. Кажется, прямо сейчас Батянин зачем-то вознамерился вернуть ту дистанцию, которая защищала его сердце двадцать лет. Но я вижу, как напряжены его плечи.

— Ты не должен нести это один, Андрей, — шепчу я, глядя ему прямо в глаза.

А затем, повинуясь какому-то внутреннему импульсу, поднимаю руки и касаюсь его лица. Мои пальцы медленно проводят по его шраму. От самого лба, через веко, вниз к скуле. Я не чувствую ничего, кроме желания стереть эту дистанцию между нами.

Батянин замирает, в упор глядя на меня своими антрацитово-черными глазами.

Он не шевелится, но я чувствую, как под моей ладонью частит пульс у него на виске. Дыхание у него сбивается, будто я ударила его под дых или лишила последнего щита. Для человека, который годами приучал всех и себя, в первую очередь, к тому, что его шрам — это граница, которую нельзя пересекать, мое прикосновение каждый раз — как тихий взрыв.

Полностью осознавая это, я подаюсь вперед и начинаю целовать его лицо. Осторожно, почти невесомо просто касаюсь губами его полуприкрытых век, виска, скул... А потом медленно веду губами по самому шраму, чувствуя неровную кожу.

— Лиза... - хрипло выдыхает он. В этом звуке столько накопленного голода, что у меня по-настоящему слабеют ноги.

Его руки ложатся мне на талию. Сначала осторожно, словно он боится, что я рассыплюсь от его силы, но через секунду его хватка становится собственнически-стальной. Он притягивает меня к себе так сильно, что между нами не остается даже воздуха. Он тяжело дышит, уткнувшись лбом в мой лоб, и я чувствую, как его тело каменеет от внутреннего напряжения. Он всё еще пытается бороться с собой и оставить всё в рамках «просто нежности».

— Маленькая провокаторша... - медленно произносит он вибрирующим низким голосом, не сводя с меня горящих черных глаз. — Если я сейчас сорвусь, Лиза, то этой ночью я тебя больше не выпущу. Оживлять меня — это очень опасное занятие. Ты уверена, что готова к последствиям?

— А я люблю риск, — отвечаю я, зарываясь пальцами в его густые волосы, и сама притягиваю его лицо к себе для настоящего поцелуя.

Глава 31. В лепестках роз

Батянин больше не спорит.

Я чувствую его капитуляцию каждой клеточкой — по тому, как под моими пальцами каменеют его плечи, и как дыхание становится рваным и горячим. Он подхватывает меня под бедра, и я инстинктивно вцепляюсь в него, обвивая ногами его талию.

В спальне почти совсем темно, только из коридора тянется узкая полоса света, да луна за окном едва подсвечивает контуры мебели. Воздух здесь кажется тяжелым от густого аромата роз, безумно кружащего голову в сочетании с жаром, который исходит от Андрея. Его пальцы сильнее сжимаются на моих бедрах. Он делает широкий, резкий шаг к кровати, и я кожей ощущаю, как его обычно безупречный самоконтроль просто трещит по швам.

В его движениях больше нет отстраненной выверенности генерального директора, к которой я привыкла в офисе. Сейчас Батянин движется порывисто, напролом, сосредоточенный исключительно на мне, и в этом лихорадочном порыве, не рассчитав траекторию в полумраке, он с глухим стуком задевает бедром край низкого круглого столика. Однако даже не ведет бровью, не замедляясь ни на секунду, словно весь мир для него окончательно схлопнулся до размеров этой кровати и моего рваного дыхания у него на губах.

Дерево протестующе дергается, и массивный поднос, доверху заваленный лепестками, теряет опору. В тишине комнаты грохот его падения заставляет меня вздрогнуть, в то время как тяжелая багряная лавина под весом собственного объема соскальзывает прямо на матрас. А часть лепестков — самых легких и сухих, — взмывает при этом в воздух легким ароматным облаком, чтобы затем начать медленно оседать на нас, осыпая простыни нежно шуршащим дождем.

Батянин бережно опускает меня на покрывало, в самое сердце этого цветочного хаоса. Но не спешит продолжать. Он замирает, нависая сверху и опираясь на локти, и просто смотрит на меня. Долго. Неотрывно. С таким видом, будто пытается запомнить каждое мгновение, каждую деталь.

Я лежу среди этих алых лепестков, которые он так тщательно отбирал для матери, и чувствую, как влажный бархат холодит кожу. Свет луны из панорамного окна падает так, что его шрам кажется серебряной нитью, пронзающей темное, сосредоточенное лицо.

В этот миг в нем нет ничего от прежнего Батянина. Только мужчина, который слишком долго ждал свою женщину...

И наконец заполучил её в свою постель.

— Ты даже не представляешь, как это выглядит, — негромко произносит он, и в его низком рокочущем голосе я слышу такое неприкрытое живое восхищение, что у меня перехватывает дыхание. — Багряное на белом. Ты в этих лепестках... Лиза, мне определенно нравится эта картина.

Я чувствую, как