Коронуй меня своим - Лив Зандер

Затем веки поднимаются.

Зеленые глаза, затуманенные сном, моргают раз. Другой. Он замирает, глядя на мое лицо с ошеломленным, потерянным изумлением человека, вынырнувшего из сна, на который он и не смел надеяться.

Он смотрит на меня. Его рука оставляет мою талию и поднимается к лицу, большой палец проводит под глазом, словно проверяя, настоящая ли я. Плотная ли. Не призрак ли я, которого его кошмары наверняка рисовали эти два дня.

— Долго же ты, — говорит он, голос его охрип от сна и чего-то более глубокого.

— Мне сказали, я спала два дня, — я прижимаюсь щекой к его ладони. — В свое оправдание скажу: кое-кто перерезал мне горло.

Его челюсть сжимается. Шутка не заходит, воспоминание еще слишком свежо, слишком близко. Его палец продолжает гладить кожу под моим глазом, будто это повторение — единственное, что удерживает его в настоящем.

— Ты едва не осталась там, — тихо говорит он. Туман сна рассеялся, оставив после себя нечто острое и хрупкое. — Я звал тебя. Снова и снова. А ты просто… уходила все дальше.

Я лишь пожимаю плечами.

— Слишком уж привыкла к Смерти.

Он играет желваками.

— Я уже начал думать, что ты все-таки обвела меня вокруг пальца. Заставила разбить корону и снять проклятие, а сама решила ускользнуть к свету, вместо того чтобы тянуть лямку здесь, со мной.

Смешок застревает у меня в горле, влажный и неожиданный.

— Ну, это был бы план, достойный могильщицы.

Он выгибает бровь.

— Это не смешно, Элара.

— Ну хоть немножко?

— Нет. — Его губы все же искривляются, медленно и неуверенно, в самой искренней улыбке, которую я когда-либо у него видела. — Я ведь не умею толком копать могилы, ты сама видела.

Он поднимает наши переплетенные руки и прижимает губы к моим пальцам, замирая так.

— Если бы ты осталась мертвой, мне пришлось бы хоронить тебя самому, а это было бы позорище.

Я разражаюсь смехом, который больно царапает заживающее горло, заставляя меня поморщиться.

— И это все, что тебя беспокоит? Качество моего погребения?

В уголках его глаз собираются морщинки, и вот оно снова — это тепло, расцветающее медленно и подлинно в зелени радужек, такое живое, что мое сердце бьется быстрее.

— Я скучал по тебе.

Его руки смыкаются вокруг меня сильнее, укладывая обратно к нему на грудь. Он прижимается губами к моим волосам. И долгое время мы просто лежим в залитых солнцем покоях, слушая гул толпы с крокусами за воротами, треск очага, который теперь просто горит, а не догорает, и тихий, ровный ритм сердца, которое наконец-то стало целым.

Глава двадцать вторая

Элара



Запах лаванды плывет над согретой солнцем шерстью.

Я лежу на спине в самой гуще этого тепла, заложив одну руку за голову, и наблюдаю, как облака скользят по небу настолько синему, что оно кажется личным оскорблением каждому серому, придушенному гнилью утру, что когда-либо выпадало на долю королевства. Под холмом во все стороны тянутся поля: молодые стебли зерновых пробиваются сквозь темную почву ровными зелеными рядами, которые колышутся на ветру, точно волосы под чьими-то пальцами.

Растет. Все вокруг растет.

Вейл сидит рядом, прислонившись спиной к стволу дуба, уже подернутого свежей листвой. Между нами на ткани разложены хлеб, сыр и сухофрукты. Он отламывает кусочек хлеба и протягивает мне, не отрывая взгляда от горизонта.

Я качаю головой, прижимая руку к животу.

— Я не голодна.

— Ты ничего не ела с самого утра.

— Я съела яблоко.

— Половинку яблока, — он снова протягивает хлеб ко мне, изогнув бровь. — Вторую половинку ты скормила лошади, причем даже не своей.

— Она выглядела голодной, — отвечаю я, отводя его руку подальше.

Вейл секунду наблюдает за мной, затем откладывает хлеб и придвигается ближе, вовсе позабыв о еде.

— Если моя жена не желает есть, — мурлычет он, и его ладонь находит изгиб моей талии там, где платье задралось ровно настолько, чтобы обнажить полоску кожи, — тогда, пожалуй, поем я.

Его губы находят мою шею прежде, чем я успеваю закатить глаза.

— Мы на холме, — замечаю я, хотя голос мой уже звучит тише, чем хотелось бы. — Средь бела дня. Кто угодно может…

— Ближайшее селение в миле к югу, — его губы скользят вдоль жилки на шее, и я чувствую его улыбку кожей. — И мне сказали, что этой землей владеет королева. Каждой травинкой. Каждым неудобно расположенным холмом.

— Землевладение устроено совсем не та… — протест растворяется в резком вдохе, когда он прихватывает зубами мою ключицу. Его рука скользит с талии на бедро, подтягивая меня к себе по одеялу, пока моя спина плотно не прижимается к его груди.

— У меня кружится голова, — шепчу я.

— Кружится плохо? — хрипло спрашивает он, запечатлевая поцелуй у основания челюсти. — Или хорошо?

— Вердикт еще не вынесен.

— Тогда позволь мне склонить чашу весов к «хорошо».

Его пальцы расправляются со шнуровкой, корсет слабеет, впуская весенний воздух к моей коже.

— Я хочу тебя… нет, ты мне нужна.

Он не спеша стягивает ткань с моих плеч, и его губы следуют за каждым дюймом открывающегося тела: изгиб плеча, линия позвоночника, ямка на пояснице. Его терпение было бы невыносимым, не будь оно столь сокрушительным.

Я изворачиваюсь в его руках, находя его губы своими. Поцелуй медленный, со вкусом хлеба, вина и того теплого, неспешного спокойствия, которое бывает у человека, которому некуда спешить. Мои пальцы зарываются в его волосы, в то время как его руки собирают мои юбки сзади. Лен поднимается тяжелыми складками, пока ладони не находят голую кожу. Стон, вырвавшийся у него, вибрирует на моем затылке.

Он не меняет моего положения. Не переворачивает, не тянет и не поправляет. Просто прижимается теснее грудью к моей спине, и одна его рука скользит под меня, обхватывая ребра, а другая подхватывает мое бедро, приподнимая его ровно настолько, насколько нужно. Когда он входит в меня сзади, звук, который я издаю, поглощает открытое небо.

Никаких сырых стен, чтобы вернуть эхо. Никакого потолка, чтобы удержать его. Только бесконечная синева вверху и ровный, мерный ритм его движений внутри под ветер, расчесывающий траву вокруг нас.

Он движется медленно. Каждый толчок долгий и намеренный — ленивое, глубокое покачивание бедер, которое я ощущаю до самого пупка. Под таким углом все иначе: теснее, полнее, он задевает такие точки, что пальцы мои впиваются в одеяло под нами. Он не отрывается от моей шеи, плеча, мочки уха,