Коронуй меня своим - Лив Зандер

На коленях у Вейла возится Эдмунд.

Нашему младшему едва исполнилось два. Позднее и крайне неожиданное прибавление. Он явился в мир с таким же яростным воплем, как и его сестра, и с тех пор ничуть не убавил громкости. Он извивается на груди Вейла, вцепившись пухлым кулачком в ворот отцовского темно-зеленого жилета.

— Тс-с, — Вейл укачивает его привычным, неосознанным ритмом человека, который проделал это трижды, но так до конца и не освоил мастерство.

В ответ Эдмунд засовывает пальцы Вейлу в рот.

— Папа, идем!

Вейл извлекает пухлые пальцы с достоинством бога, которого прилюдно унижает младенец.

— Твоему сыну скучно.

— Он становится твоим сыном, когда ведет себя плохо.

— Он всегда ведет себя плохо.

— Интересно, в кого бы это…

Вейл закатывает глаза.

— О, на этот вопрос я ответ знаю.

Рядом со мной на сиденье ерзает Роуэн. Восемнадцать лет, высокий, черноволосый, как отец, но статью пошел в мою родню — широкоплечий, крепкий, сложение молодого человека, который все детство помогал садовнику вкапывать столбы для забора и таскать камни. Он ерзает не от скуки. Он ерзает, потому что от неподвижности в парадной одежде у него все чешется, и я знаю это чувство, потому что сама испытываю его даже спустя двадцать лет на троне.

Однажды он станет королем.

Не то чтобы Марен не могла быть королевой, еще как могла бы. Притом блестяще, и все это знают. Но когда в шестнадцать лет ей задали этот вопрос, моя старшая дочь посмотрела на не проклятую, совершенно обычную корону на моей голове, перевела взгляд на меня и сказала: «Нет, спасибо. Я видела, во что эта штука превращает личную жизнь».

И вот… жребий пал на Роуэна. Доброго. Спокойного. Порой чересчур искреннего для собственного блага, и это качества, которые сделают его великим королем, я в этом уверена.

— Хватит вертеться, — шепчу я, подталкивая его плечом.

Он выпрямляется, оттягивая воротник.

— Кружево кусается.

— Грубый хлопок хуже. — Я говорю тихо, не сводя глаз с алтаря, где священник расставляет свечи. — Твой дед на жизнь зарабатывал, перекидывая землю, Роуэн. Твоя бабушка до сих пор сама вяжет себе чулки. Там, откуда мы родом, ничего не давалось даром. Все выкапывали из земли мозолистыми от труда руками. Они ноют днями, а кружево позудит всего час.

Роуэн мельком смотрит на меня, перестав ерзать. У него глаза Вейла — того самого пронзительного, ищущего зеленого цвета, — но слушает он точь-в-точь как отец. Пожалуй, ему все же скучно.

— Когда наденешь эту корону, — продолжаю я, — помни о людях, которые копают. О тех, кто работает лопатой, таскает тяжести и хоронит мертвецов дрожащими руками. Помни об их лишениях. О грязи, на которой они стоят.

— Как ты когда-то, — негромко говорит он.

— Как я до сих пор. — Мои губы кривятся в улыбке. — Я все еще знаю толк в могилах. Хотя мои колени теперь категорически против этого.

Роуэн улыбается. Скупо, по-настоящему — эта улыбка смягчает серьезную линию его челюсти.

— А если я забуду?

Я придвигаюсь ближе, толкая его плечом.

— Тогда отец тебе напомнит. Смерть у нас в семье — дело наследственное, Роуэн. Он не даст тебе забыть.

Его взгляд скользит к Вейлу, который в данный момент извлекает пальцы Эдмунда из собственного носа с выражением величественного страдания. В глазах Роуэна мелькает нечто теплое и понимающее.

Он не вздрагивает при этом упоминании, никто из наших детей не вздрагивает. Они выросли с отцом, который порой забывал «надеть» человеческое лицо за завтраком, который иногда проходил сквозь стены, когда задумывался, и который однажды так напугал дворцовую кухарку, что та уволилась в ту же секунду, когда он материализовался в кладовой в поисках печенья.

Они знают, кто он такой.

Они нежно его любят.

Возможно, в этом его главный урок, даже более важный, чем мой. В том, что существо, которого мир боится больше всего, может сидеть на скамье в часовне, подбрасывать на колене карапуза, плакать на свадьбе дочери и при этом быть лучшим отцом, которого я когда-либо видела.

Двери открываются.

Входит Марен.

На ней белая шелковая ткань, простая и чистая, а темные волосы уложены в тот же практичный узел, что был у меня в день свадьбы с ее отцом. Никаких камней. Никаких вычурных кос. Просто Марен, как она есть.

Рядом со мной Вейл замирает. Выражение его лица настолько преисполнено чувств, что ими, кажется, можно затопить всю часовню. На скамье между нами его рука находит мою. Его теплые, надежные, чуть подрагивающие пальцы переплетаются с моими и сжимают их.

Я сжимаю в ответ.

— Она такая красивая, — шепчет он, и голос его дает трещину. — Так похожа на тебя, — он поворачивается ко мне, и зелень его глаз сияет невыносимо ярко, в ней плещутся десятилетия мгновений, подобных этому. — Спасибо тебе.

— За что?

Большой палец проводит по моей костяшке — медленно, намеренно, как он делал тысячи раз в тысячи тихих минут за эти двадцать лет.

— За то, что заставила меня выбрать это.

Орган гремит набатом. Марен доходит до алтаря. Эдмунд визжит от восторга, завидев что-то понятное лишь младенцам, а Роуэн подается вперед, наблюдая за сестрой с тем спокойным, сосредоточенным вниманием мальчика, который уже учится нести на себе груз важных решений.

Я кладу голову Вейлу на плечо и смотрю, как наша дочь начинает свою жизнь. Это. Все это. Идеальный счастливый конец.

Он стоил каждой песчинки.

Глава двадцать пятая

Смерть



Золотистый свет льется сквозь открытые окна королевских покоев, ложась пятнами на стеганое одеяло и согревая покоящиеся на нем худые руки. Ее руки. Когда они успели стать такими хрупкими?

Костяшки теперь сильно выпирают, вены проступают сквозь пергаментную кожу. Они совсем не похожи на те руки, что часами сжимали черенок лопаты, или впивались в мой плащ, или прижимали к груди нашего первенца.

И все же это они. Каждая морщинка, каждое пигментное пятнышко, каждый хруст в суставах — это летопись всего, чего она касалась, что держала и чего отказывалась отпускать.

Сейчас я держу одну из них. Мой костлявый палец обводит ее костяшки в том же медленном ритме, в каком я когда-то, много лет назад, перебирал ее волосы по утрам. Кожа стала дряблой. Более мягкой. Я мог бы составить по ней карту прожитых лет, точно указывая на тот самый рубеж, где она слишком сильно сжала поводья в зиму, когда родился Эдмунд, или на крошечный шрам