Коронуй меня своим - Лив Зандер

class="p">Свет настолько яркий, плотный и неистово живой, что смотреть на него — все равно что глядеть на солнце, которое еще не научилось заходить. Вся она излучает это сияние; волны света пульсируют в такт сердцебиению, которое частит, как крылья колибри.

Приходит страх. Точно по расписанию, запуская привычные когти в мои ребра хваткой, которую я знаю слишком хорошо. Потому что эта пылающая аура конечна. Это песочные часы. Количество песчинок, которые я мог бы сосчитать при желании, и каждая из них — шаг к тишине, свидетелем которой мне однажды придется стать.

Челюсть сводит. Руки крепче сжимают сверток.

И тут она открывает глаза.

Темные. Несфокусированные. Она моргает на свет с недовольным, прищуренным видом человека, которому там, внутри, было совершенно уютно, не стоило и доставать.

Она смотрит на меня.

Не сквозь. Не мимо. На меня так прямо, как не должно существо, которому нет еще и минуты. Крошечная ручка выбирается из пеленок, пальцы широко растопыриваются, а затем смыкаются на краю моего воротника и сжимают его.

Страх дает трещину.

Он рассыпается, потому что я не могу представить себе существование, в котором этого момента не случилось бы. Миллион лет одиночества, молчаливого сбора душ, блуждания между мирами в компании одних лишь теней, и все это, ни одна секунда из этого не стоила столько, сколько стоит этот ребенок у меня на руках.

Я несу ее к Эларе.

Жена тянется к ней дрожащими от изнеможения руками, и я опускаю нашу дочь в них с осторожностью, граничащей с абсурдом для того, кто целую вечность имел дело с мертвецами. Элара прижимает ее к груди, и малышка мгновенно стихает, ее сморщенное личико разглаживается — она нашла тепло, которое искала.

— О-о… — выдыхает Элара сквозь свежие слезы. — Ох, какая же ты сердитая.

— Характером в тебя, — выдавливаю я, хотя мой голос звучит надломленно.

Элара поднимает на меня взгляд. Ее лицо — пятнистое, сияющее и прекрасное настолько, что мне кажется, будто моя грудная клетка сейчас провалится внутрь.

— Ты что, плачешь?

Я подношу руку к лицу. Пальцы становятся влажными. Это не жидкое серебро, что когда-то чертило след на костях, а нечто более простое, теплое — человеческие слезы из человеческих глаз. Ибо какое бы чувство это ни было, оно слишком человеческое, чтобы бог мог его постичь.

— В кои-то веки, — шепчу я, опускаясь на край кровати и касаясь ладонью темной пушистой макушки дочери, — я не забрал душу.

Рука Элары накрывает мою.

— Нет.

— Я помог ее создать. — Слова выходят хриплыми, каждое значит больше предыдущего, и мне приходится сжать губы, чтобы остальное не выплеснулось невнятным потоком благоговения. — Я сотворил… это.

— Мы сотворили, — мягко поправляет Элара.

— Да, — я прижимаюсь головой к ее потному виску, целую его и шепчу: — Нам стоит заделать еще.

Она усмехается.

— Никогда больше.

Я смотрю на дочь. На этот курносый носик, сердитые бровки и крошечный кулачок, все еще сжимающий пустоту, требуя внимания мира. На сияющую, невозможную, конечную ауру, которая однажды потускнеет и угаснет.

И вместо горя, вместо холодной упреждающей скорби, к которой я готовил себя на кладбищах, в спорах и долгими темными часами до того, как выбрал этот путь, я чувствую нечто совершенно иное.

Благодарность.

Признательность за этот единственный, неповторимый, сокрушительно краткий миг. За малый вес жизни, в создании которой я участвовал, устроившейся на груди любимой женщины в покоях, залитых утренним светом и далеким гулом королевства, которое медленно и несовершенно учится жить заново.

«Сейчас» — это все, что нам дано.

Я прижимаю губы ко лбу дочери. Поцелуй такой нежный, что он не потревожил бы и лепестка.

Да, теперь я понимаю.

Глава двадцать четвертая

Элара



Вейл снова на меня уставился.

Я чувствую это так, как чувствуешь солнце на щеке: тепло, настойчиво и чересчур пристально для человека, которому положено смотреть на то, как его старшая дочь идет к алтарю. Но нет. Он созерцает мой висок с тем восторженным вниманием, с каким изучают нечто из ряда вон выходящее.

— Что? — шепчу я, не сводя глаз с дверей часовни, где вот-вот должна появиться Марен.

Его пальцы находят прядь прежде, чем я успеваю его остановить. Он убирает ее мне за ухо и держит в тусклом свете часовни с благоговением человека, нашедшего святыню.

— Еще один, — бормочет он, и уголки его губ ползут вверх. — Белый, как березовая кора.

— Вырви.

— Я еще не закончил восхищаться.

— Ты ведешь себя странно.

— Я заворожен, — он заправляет прядь, и кончики его пальцев задерживаются у моего виска, обводя тонкие линии, расходящиеся от уголков глаз. — Ты знаешь, что это такое?

— Морщины, Вейл. Этоморщины.

— Свидетельства, — мягко поправляет он. Его большой палец следует за складкой, которая становится глубже, когда я щурюсь, — того, что на прошлой неделе за ужином ты слишком сильно смеялась. Того, что ты хмуришься во сне, — рука скользит к уголку моего рта, где кожа собралась сильнее, чем прежде, — того, что ты двадцать лет улыбалась мне, когда я этого не заслуживал.

В груди поворачивается что-то теплое и знакомое. Он делает это часто: изучает изменения на моем лице с нежностью, которая должна бы смущать, но вместо этого ощущается как поклонение. Каждую новую черточку, каждый сдвиг в карте моего тела он открывает и отмечает так, словно это подарок, который медленно разворачивают десятилетиями.

Бледные растяжки на бедрах после трех беременностей? В постели он обводит их пальцами, как дороги на карте, спрашивая, какой ребенок оставил ту или иную. Серебро в волосах? Он находит каждую новую нить с восторгом мальчишки, нашедшего монеты в фонтане. Мягкость, осевшая на талии после младшего? Он обнимает меня за нее каждую ночь так, будто это единственная форма, которую он когда-либо хотел держать в руках.

Муж смотрит на меня так, словно я самое изысканное создание, что он когда-либо видел.

— Поразительно.

— Ты пропускаешь свадьбу, — шепчу я, кивая в сторону алтаря.

— Я присутствую на свадьбе. Просто расставляю приоритеты, какое зрелище сейчас больше заслуживает моего внимания.

— Как мужу королевы удается выглядеть столь молодо? — бормочет какая-то дама на скамье позади нас. — Должно быть, годы безбедной жизни.

Я сжимаю губы, чтобы подавить смех, грозящий сорвать церемонию. Знала бы эта женщина, кто забирается ко мне в постель каждую ночь. Что проявляется, когда двери заперты и семья скрыта от сплетен и умов, не способных даже вообразить, как закончилось Правление Гнили.

Признаю, иметь вечно красивого мужа на официальных приемах — дело полезное. Даже если правда, скрытая