Без промедления - Лейни Лоусон

Прямо в поле моего зрения стоят несколько пар ног в джинсах. Я слегка приподнимаю голову и, когда смотрю вверх, два мужчины, которые под таким углом кажутся до жути огромными, смотрят на меня сверху вниз.

Какого черта?

— Доброе утро, солнышко, — напевает тот, кто выглядит веселее.

Мое зрение все еще пятнистое, пока я пытаюсь выйти из глубокого сна, протирая уголки глаз. Один из них опускает козырек своей ковбойской шляпы и улыбается так, что я наконец узнаю его. Что Трипп делает в моей комнате? Другой парень выглядит так, будто кто-то уже испортил ему день, но, судя по отсутствию света, проникающего в окно за ними, солнце даже не взошло. Это Хестон.

Я снова закрываю глаза и стону от боли, пронзающей мою голову. Когда я пытаюсь пошевелиться, чтобы сесть, я оказывается прижатой.

— Уходите, — бормочет низкий хриплый голос за моей спиной.

Ощущение губ и дыхания на моей шее посылает дрожь по всему телу. Я взвизгиваю и подскакиваю вертикально как можно быстрее, когда узнаю голос Уоррена. Его губы на моей коже. Его руки вокруг меня.

— Какого черта... — я подыскиваю слова, оглядываясь и обнаруживая, что я вовсе не в своей комнате, а на диване в гостиной барака с Уорреном, в то время как Трипп и Хестон смотрят на нас сверху вниз.

Моя память медленная и мутная, и я никогда не испытывала такой парализующей головной боли. Но постепенно события прошлой ночи начинают возвращаться ко мне. Со стоном я снова закрываю глаза и тяну напряженные мышцы спины, которым прошлой ночью не досталось матраса.

— Который час? — спрашивает Уоррен. Подушка дивана под нами двигается, когда он садится рядом со мной.

— Время идти, — рычит Хестон. — Ты сказал нам не опаздывать, так что вставай.

Трипп и Хестон обмениваются взглядами — один веселый, а другой раздраженный, и уходят из гостиной.

Пока я массирую виски большим и указательным пальцами, пытаясь унять пульсирующую боль, рука Уоррена проскальзывает под мою руку и обхватывает талию, чтобы притянуть меня обратно, пока я не оказываюсь прижатой к его груди. Приятно опираться на него, потому что еще минута самостоятельного сидения, и я думаю, что могла бы упасть. Его другая рука убирает мои волосы на одну сторону, когда он наклоняется, чтобы прижать губы к моему уху.

— Почему мы на диване? — спрашиваю я, наклоняя голову набок, чтобы дать ему лучший доступ.

— Потому что когда я попытался перенести нас в кровать прошлой ночью, ты уже была в полусне и толкнула меня на спину, так что я не мог пошевелиться, — смеется он.

— Точно. Извини, я была немного не в себе прошлой ночью. Вообще... я все еще чувствую себя странно.

Он слегка отстраняется от меня, и я смотрю на него через плечо. Что-то в его лице меняется с сонного утреннего выражения на обеспокоенное.

— Что ты имеешь в виду? — спрашивает он.

— Такое чувство, будто я прокатилась на десяти американских горках подряд, а потом запила банкой самогона, — пытаюсь объяснить я. У меня бывали похмелья раньше, но никогда такие сильные. И насколько я помню, на вечеринке в честь благодарности клиентов я выпила только один бокал шампанского. Ладно, несколько глотков. Но тем не менее, в общей сложности этого было недостаточно, чтобы на следующий день чувствовать себя так хреново.

— Я пишу сестре, — заявляет Уоррен, обходя меня, чтобы встать с дивана. Его телефон лежит на деревянном кофейном столике в деревенском стиле, и он хватает его и разблокирует экран, прежде чем я успеваю возразить. Мне не нравится портить ей утро только для того, чтобы она приехала и проверила меня.

Но сейчас у меня нет сил возражать.

— Вот и все, — говорит он, отбрасывая телефон.

— Она скоро будет. Хочешь позавтракать?

— Конечно, — отвечаю я с мягкой улыбкой. Немного еды, а затем, возможно, сон могут помочь. Слава богу, сегодня выходной, и мне не нужно идти в офис.

Душ тоже всегда помогает мне почувствовать себя лучше. Но, честно говоря, у меня нет сил стоять так долго. Вместо полноценной утренней рутины я решаю пойти в ванную, чтобы почистить зубы и переодеться в нормальную одежду.

Когда я представляю себе гостевую ванную в бараке на полностью функционирующем ранчо, она намного грязнее этой. Учитывая тот факт, что здесь живут трое взрослых мужчин (а в какой-то момент четверо), можно подумать, что она больше похожа на ванную в студенческом общежитии, чем на девичью квартиру.

Судя по фруктовым продуктам на полке в душе и чистому полотенцу для рук, ею обычно пользуются женщины. Это лишь немного задевает, когда я задаюсь вопросом, пользовались ли этой ванной какие-либо девушки, которые оставались с Уорреном в прошлом, так же, как и я сейчас.

У меня и самой было достаточно связей в прошлом, поэтому мне не следует чувствовать себя собственницей, зная, что Уоррен, скорее всего, провел ночь или две со многими девушками здесь до нашей договоренности. Однако в последнее время между нами все стало сложнее и по-другому. Мне это не ненавистно, на самом деле, мне нравится это чувство. Но все еще странно признаваться в этом себе, учитывая, что мы не совсем об этом говорили. Сначала срок наших фальшивых отношений зависел от того, сохраню ли я работу. Теперь я не знаю, где заканчивается притворство и начинаются настоящие чувства.

Конечно, я выгляжу так, будто умерла прошлой ночью и восстала из мертвых, стоя в ванной, в которой стояли более дюжины других девушек, пока думали об этом. Я бросаю расческу обратно в сумку, которую принесла с собой, и затем пытаюсь вытереть последние остатки сна с глаз.

К тому времени, как я возвращаюсь на кухню двадцать минут спустя, пахнет беконом, и Блайт сидит на одном из барных стульев у большого острова. Я волочу ноги, сажусь рядом с ней и кладу локти на столешницу из столешницы.

— Ты выглядишь бодрой и жизнерадостной сегодня утром, — говорит Блайт между глотками. К ее дымящейся кружке привязан крошечный ярлычок на белой нитке.

— Хорошо, что ты врач, а не юрист, потому что это чушь собачья, и я не верю ни на секунду, — дразню я со вздохом.

— Ладно, ты выглядишь дерьмово.

— «Нездоровится» было бы достаточно, — смеюсь я, неловко проводя рукой по своему влажному лбу.

Блайт мягко отталкивает мою руку и сама измеряет температуру моей кожи, затем поджимает губы. Уоррен,