Агроном. Путь друида - Виктория Крафт

зиму. Однажды вечером, когда всё уже стихло, я сидела на крыльце и смотрела, как садится солнце. Ивен вышел и сел рядом. — Знаешь, Верба, — сказал он тихо, — я помню, как мы умирали с голоду. А теперь у нас есть всё. Еда, одежда, деньги, уважение. И сахар. Настоящий сахар. — Это только начало, — ответила я. — Знаю. Но я всё равно иногда не верю. Я взяла его за руку — грубую, в мозолях, такую же, как у отца. — Верь. Дальше будет только лучше. Из сарая пахло сладким сиропом. На плетне сидел золотистый петух. А в доме Рута дописывала очередную страницу травника при свете лучины. Я закрыла глаза, вдохнула запах дыма и летних яблок и подумала: вот оно, счастье. Не громкое, не ярмарочное, а тихое, домашнее. То, ради которого стоит жить.

Глава23.

К концу лета наш двор превратился в маленький завод. Повсюду что-то сохло, вялилось, шлифовалось и паковалось. Под навесом у сарая висели пучки трав — зверобой, душица, мята, ромашка, календула, — перевязанные льняной ниткой, каждая с берестяной биркой. Отец с утра до вечера сидел на своей тележке и резал ложки, миски, плошки, да не простые, а с узорами — за зиму и лето он так набил руку, что его посуду узнавали на ярмарке и спрашивали по имени. Ивен плёл лапти и коптил рыбу, да так ловко, что я уже не вмешивалась — только хвалила. Мора с девочками перебирала сушёные яблоки и груши, укладывала их в короба, перекладывая мятой от моли. Рута дописывала травник — там уже было больше тридцати страниц, и каждая украшена засушенным цветком или листом. Лиска аккуратно заворачивала в тряпицы горшочки с сахаром, а Тим носился между всеми с важным видом, то и дело выкрикивая: «А это на ярмарку? А это? А это я помогал!» Я стояла посреди этого гомона, вдыхала запах дыма, сушёных трав и копчёной рыбы и чувствовала, как в груди разливается тепло. Это был не просто урожай. Это был итог целого года — года, за который мы поднялись с самого дна. На ярмарку мы поехали за два дня до конца лета. Телегу нагрузили до самого верха, да ещё Ивен привязал сзади корзину с живыми саженцами — киви, банан и апельсин, которые мы размножили за лето. Деньги, которые я заработала на заказах друида, лежали в поясном кошеле, но мы везли и товар: травяные сборы, сахар, лапти, посуду, рыбу, фрукты, овощи. Вся Ольховка вышла нас провожать. Берта махала платком, Гарм что-то кричал про сахар, а Олдвин важно кивал. Ярмарка встретила нас привычным шумом, и мы встали на своём месте под дубом. Товар разложили быстро, и покупатели повалили валом. Сахар разошёлся первым — купец, что прошлой осенью купил у нас апельсин, попробовал крупинку, замер, а потом выкупил весь горшочек за три серебрушки и заказал ещё. Травяные сборы разбирали пожилые хозяйки, лапти и посуду — неспешно, но уверенно. Рыбу копчёную смели за час. Но главный ажиотаж вызвали саженцы. Я выставила на телегу горшки с киви, бананами и апельсином, и вокруг собралась толпа. Люди уже слышали о «фруктах из Ольховки», и многие хотели вырастить чудо у себя. Я продала их за хорошие деньги. Итого выручка составила почти восемь серебрушек, а с учётом прошлых заработков у нас набралось больше двадцати. — Теперь точно хватит, — сказала я Ивену, пересчитав монеты в кошеле. — На что? — спросил он. — На новый дом. И на баню. — На что? — он удивлённо поднял брови. — Какая баня? — Увидишь. И колодец надо выкопать. Сколько можно с речки воду таскать, как в прежние времена? Ивен хотел что-то возразить, но передумал. За этот год он привык, что мои затеи, какими бы странными они ни казались, обычно приводят к хорошему. Каменщиков и столяров я нашла на той же ярмарке, в ряду, где нанимали работников. Двое братьев-каменщиков из Белого Брода — хмурые, плечистые, с руками, похожими на корни дуба, — представились как Торн и Борг. Пожилой столяр с сыном, Гуннар и Кейл, приехали из соседней деревни. Я усадила всех четверых прямо на телегу, налила им холодного взвара, который Мора дала в дорогу, и начала разговор. — Значит, так, — сказала я. — Мне нужен новый дом, баня, будка туалета во дворе и колодец. Дом на две комнаты, с большой печью, чтобы и грела, и хлеб в ней печь можно было, и на лежанке спать. Баня — небольшой сруб с печью-каменкой. Что умеете? Торн, старший из каменщиков, откашлялся и вытер усы. — Фундаменты кладём, стены из камня и глины, печи ставим. Обычные печи делали, с лежанкой, с загнеткой. А вот печь-каменку... — он замялся. — Не доводилось. Но если объяснишь — попробуем.— Я объясню, — сказала я. — Там камни лежат открыто, на них воду плещешь — пар идёт. Но это позже. Сначала — дом. И колодец. Копать умеете? — Копали, — кивнул Борг. — Только надо место знать, где вода близко. — Место я найду, — сказала я. — Дальше. Дом деревянный, сруб. Крыша тёсовая. Окна на две стороны. Крыльцо с навесом. Полы деревянные, не земляные. Печь — чтобы свод был высокий, жар в нём собирался, хлеб пропекался ровно. Лежанка чтобы грелась вся, от края до края. Загнетка — широкая, чтобы чугунок свободно входил. Понимаете? Гуннар, столяр, одобрительно закивал. — Это по нашей части. Сруб поставим, крышу покроем, окна с рамами, двери, полы, перекрытия — всё сделаем. Сырого леса не кладём, только выдержанный. А печь Торн сложит. — Сколько возьмёте за всё? — спросила я. Начался торг. Торн хмурился, загибал пальцы, что-то подсчитывал в уме. Гуннар гладил усы и качал головой. Я стояла на своём, сбавляла, добавляла, улыбалась. В конце концов сошлись на двадцати трёх серебрушках с материалами, с окнами, с дверьми, с печами. Деньги огромные, но постройка того стоила. — Жить где будете? — спросила я, когда ударили по рукам. — Работа не на день и не на два. — Мы народ привычный, — пожал плечами Торн. — Если сеновал есть, переспим. — Сеновал — это не дело. Будете жить в школьном доме у колодца. Я зимой там детей учила, теперь он пустует. Печь там есть, лавки есть, вода рядом. Живите сколько нужно. Работники переглянулись. Видно