Боевая академия: курс-на-падения - Надежда Николаевна Мамаева

— Все же мне не почудилось… Ты меня поцеловала на арене… — выдохнул он, когда мы смогли оторваться друг от друга и сидели, упершись лбами.

Тела покрылись испариной, словно мы с Керниром выиграли суточный забег, не меньше.

— Так значит, ты хотел проверить? — вырвалось у меня, и душу враз захлестнула жгучая обида.

Это был самый невероятный из всех поцелуев в моей жизни… Хорошо, поцелуи. Кернир отвесил мне их оптом. Так, что я перестала что-то соображать. Настолько, что даже на миг поверила…

А для Беглого это — всего лишь проверка⁈

Он ничего не ответил, отстранился, посмотрел на меня шальным взглядом. Гулко сглотнул, открыл рот, желая что-то сказать. Но… поздно.

Разгон от эйфории до смертельной обиды занял ровно два удара сердца.

«Этого я тебе сказать не могу», — рваный голос Кернира вдруг прозвучал в сознании, и…

— Знаешь, ты прав! Не стоит нам знать ничего друг о друге. И друг друга — тоже! Приятной ночи, теперь она у тебя полна сил! — выпалила и ураганом вылетела из комнаты.

Причем по привычке — в окно. Ну а что? Оно было приоткрыто? А у меня были рефлексы и…

Благо второй этаж. И земля мягкая. И кусты… И в них — демонов филин! Птица, на которую я свалилась, выпучила глаза, встрепенулась и с истеричным «угу-юивают!» понеслась в небо, зачем-то закладывая на фоне луны зигзаги, будто я собралась в крылатого стрелять.

Впрочем, глазеть на него и на высунувшегося по пояс из окна Кернира — тоже.

— Риса, я не это хотел сказать! Мне не важно, кто ты… — выдохнул он и ринулся было следом за мной.

Но сорвавшийся с пальцев пульсар врезался в откос и тактично намекнул кавалеру, что дама слегка огорчена и не стоит тревожить ее душу. А то задушит, прирежет, четвертует, прикопает и даже не заметит…

Я же чеканным шагом отправилась обратно, строго следуя плану: сожалеть о содеянном.

А еще так некстати вспомнилась сегодняшняя девица из помывочной. Теперь стало понятно, отчего она так жаждала Кернира. Этот отборный гад был хоть и сволочью, но хорошо целующейся сволочью. Если он и ее так же когда-то проверял, то немудрено, что у девки мозги поплыли. Но это не факт, чтобы за чернявого драться! Вот за добычу, жизнь деньги — да! Но за парней лично я не сражалась ни разу. Умывальня — не в счет!

Отчего-то при мысли, что Кернир лобзался до меня с кем-то (а ведь наверняка, опыт-то чувствовался!), на душе стало скверно. Но я нарочно изматывала себя этими мыслями. Так лучше будет выкинуть этого заразу из сердца и головы. Та мне еще нужна. Как и ловкие руки. И быстрые ноги. Кубок же сам себя не украдет.

Направилась к аллее, ощущая, как в душе ширится и поднимается все выше темная волна. Я злилась. Только пока не могла понять, на кого больше: на гада, решившего всего лишь проверить, не показалось ли ему на районе чего, или на себя, поддавшуюся чувствам.

Бесит. Бесит. Бесит!

Сжала руку, пытаясь сдержаться, ибо как-то резко захотелось убивать. И даже не время! К слову о последнем, у меня его не так много, а я вместо работы по лазаретам шляюсь.

Вот не нужно было туда идти. И проверять, как там Беглый, тоже. Выжил бы. Судя по числу шрамов, ему встречаться с Костлявой не впервой.

А я дура, что повелась… Кулак охватило пламя. Не хватало еще спалиться, как наивной фиалке. В ночи огонь далеко виден.

Вобрав в себя силу, выдохнула, прикрыла глаза… что ж, гнев — отличный стимул для приведения в порядок дел, себя и мыслей. Потому решила начать по порядку и заняться наконец тем, ради чего я здесь.

— Плюнь, разотри и забудь, — решительно выдохнула я и направилась во тьму.

Ночь на это ничего не ответила. Только месяц — тонкий, как серп, которым в деревнях на изломе лета жнут пшеницу — висел над крышами, подглядывая за мной, будто старая сплетница. Не желтый, нет — серебряный, почти прозрачный, с едва заметной тенью на боку. Рой-месяц бурагозил вовсю: дурил ароматом сиреней и жасмина, манил послать все к коврюжьей матери и сбежать в другой век, кружил голову соловьиными трелями, что сменили уханье. Мыши, к слову, тоже осмелели, попискивая где-то под кустом. Совы на них нет!

Меж тем я свернула к арене.

Полигон спал. Ни драконов, ни горгулий, ни зевак, ни преступников, ни улик… Как говорится: кто сам не ушел, того замели. Сейчас лишь ветер гулял по трибунам, шелестя прошлогодними листьями и поднимая песок с дорожек. Я вышла на центр, подняла голову.

Ложа для короля — вон там, наверху, под балдахином с гербом. До нее от края арены — пятьдесят локтей, не меньше. Но хорошо бы замерить точно. Обманные иллюзии часто впаивали в камни при строительстве, если речь шла о важных особах. Чтоб не всякий дурак мог подстрелить, а только дурак опытный и с прицелом!

Так что я замерила. Ножками. А еще расстояние от ложи до места, где поставят кубок, — семь локтей. Если король будет сидеть, а кубок стоять рядом с постаментом на троне, то до последнего монарху рукой подать. Жаль. Значит, охрана будет бдеть за королем, а заодно и за чашей.

Спустилась с трибун и прошлась по периметру арены, считая шаги. Запомнила каждую трещинку в камне, каждый выступ, каждый камешек.

Рядом с некоторыми местами метки поставила: если те останутся нетронутыми после того, как здесь безопасники все перешерстят — установлю в этих местах амулеты и ловушки.

Потом нырнула в кусты — те самые, откуда недавно (хотя кажется, что в прошлой жизни!) доставала сумку с красной формой. Здесь тоже поставила метку — место было очень уж хорошим. Шикарные кусты! Пышные! В них хоть рояль прячь! Или орган. Многозарядный огнестрельный. От него, в отличие от музыкального, проку при побеге поболее будет.

— Вот и все, — сказала я себе. — Осталось только не вляпаться.

В безопасников или Кернира — уточнять не стала. Кажется, со всей тайной канцелярией дела иметь проще, чем с одним чернявым проверялыциком. От серомундирных хотя бы знаешь, что ждать — ареста. Они ребята в этом плане дюже постоянные и традиционные.

Месяц смотрел с небес, и мне показалось, что он чутка