Бывшие. Ненависть между нами - Марина Мартова

Мороз снова бьёт в лицо. Дед Галдан стоит рядом, смотрит куда-то вдаль, туда, где за деревьями угадывается белое холодное плато Байкала.

Молчит секунду. Две.

Я жду.

Тревога огнём выжигает нутро.

— Больна она, — говорит он тихо, почти без интонации, а у меня всё внутри обрывается. — Очень больна, Никита.

Глава 58

* Никита *

— Больна она, — говорит он тихо, почти без интонации, а у меня всё внутри обрывается. — Очень больна, Никита.

Застываю.

Молчу.

Его слова бьют в грудь с такой силой, что я на несколько секунд просто перестаю дышать.

— Что… что с ней? — сипло выдыхаю. Не голосом говорю — остатками воздуха в лёгких.

В горле першит, и каждый звук ржавым лезвием царапает его изнутри.

Мы же только чудом смерти избежали, а тут...

Дед долго молчит. Смотрит вдаль. Туда, где за голыми стволами угадывается застывший Байкал. Небо над ним сегодня серое, тяжёлое, низкое.

— Я видел таких, как твоя Даша, — говорит шаман спустя пару бесконечно долгих минут. — Она слишком долго несла в себе обиду, горевала. Одна. И эта застарелая боль проросла внутри... там, где жил ваш ребёнок.

Он снова замолкает, а у меня от его слов по коже мороз ползёт, болезненно приподнимая все волоски на руках. Холод впивается в щёки, но я ничего этого не замечаю.

«Ваш ребёнок».

Смотрю на него, но не вижу. Внутри что-то рвётся... там, где я похоронил надежду восемь лет назад, вновь открывается рана.

Свежая. Кровоточащая. Живая.

— Ей можно помочь? — спрашиваю тихо, сердце в груди стучит слишком быстро, громко, ещё подгоняемое хрупкой надеждой. — Ей же можно помочь! — слова вырываются из меня хрипло, рвано.

Дед разворачивается ко мне, смотрит в глаза, словно заглядывает сейчас в душу… и бьёт по лицу безжалостными словами:

— Ты слишком поздно привёз её ко мне, Никита. А ведь я вас ждал.

Несколько слов… и у меня внутри всё рушится. Медленно, с хрустом, как старое прогнившее перекрытие, которое не выдерживает и ломается под тяжестью… и я лечу вниз, в пустоту, где нет дна.

— Что значит поздно? — мой голос становится жёстче. — Дед, говори прямо! Что с ней?!

Я бы сейчас схватил его за грудки, руки уже поднимаются, но я силой заставляю себя сжать их в кулаки. Кожа на ладонях натягивается, а душа пылает.

Дашка! Дашка! Дашка!!!

Она же девчонка совсем!

Сердце ревёт, задыхается надсадным криком. Каждый яростный удар — её имя, её дыхание, её улыбка.

Дашка…

Дед, конечно, всё чувствует. Долго смотрит на меня своими светлыми глазами, которые, кажется, видят сейчас не моё лицо, а всю душу просматривают...

— Ей нужна больница. Операция. Я уже ничем не смогу помочь. — говорит он просто и складывает руки за спиной. — Я не лекарь в белом халате, Никита. Я слышу, что духи говорят, вижу червоточину, но вылечить это не могу. Вам нужно возвращаться в город.

«Операция».

Это слово падает в тишину между нами тяжёлым камнем.

— Ты уверен? — единственное, что ещё могу выдавить из себя. Понимаю, что это звучит по-идиотски. Спрашивать шамана, уверен ли он.

Блядь, я ещё тогда, в первую нашу встречу, понял, что дед Галдан знает всё… но сейчас… я не верю… я просто не верю.

Но дед не обижается на мой вопрос. Только чуть прищуривается:

— Духи не ошибаются, Никита.

Резко отворачиваюсь. Спускаюсь с крыльца. Ноги не гнутся. Снег тихо хрустит под моими ботинками, когда я иду по тропинке вперёд.

Останавливаюсь. Пустым взглядом смотрю на деревья, на снег, на эту проклятую бледную полоску рассвета… и стискиваю зубы так, что челюсть ноет… а глаза начинает покалывать.

Резко наклоняюсь, набираю руками полную пригоршню снега и растираю им лицо.

Дышать не могу — каждый глоток воздуха будто огнём скатывается в лёгкие.

«Операция».

— Никита.

Голос деда ровный. Без жалости. Но с частичкой тепла, которую я сейчас остро улавливаю.

Поворачиваюсь и смотрю на него… наверно, впервые в жизни смотрю так беспомощно. Растаявший снег сползает с лица, и мороз режет лезвиями мокрую кожу… но разве это важно сейчас…

— Ей будет нужна твоя помощь, — говорит он тихо, но жёстко. — Реши сейчас, — продолжает дед Галдан и не сводит своего пробирающего насквозь взгляда с моего лица. — Сможешь ли ты бросить всё, что сейчас имеешь, ради неё?

Тишина.

Только ледяной ветер завывает, гуляет между домами. Жалобно скрипит где-то доска на заборе. Далеко, над Байкалом, громко кричит птица.

Бросить всё…

Да я ради неё всё… Боже.

В памяти ярко вспыхивают картинки нашего счастливого прошлого — вот Даша смеётся за столом и едва удерживает кружку ладонями, а вот она прячет лицо, у меня на груди, когда я впервые говорю, что люблю… и сегодняшняя ночь — как её ледяные пальцы постепенно разжались в моей ладони… как она снова доверилась мне.

Задыхаюсь.

Да к чёрту весь бизнес, деньги, власть эту вонючую... к чёрту ненависть, которую я столько лет взращивал в себе, идиот. Господи, какой же я идиот...

— Дед, — поднимаю голову, голос неожиданно садится. — Она... знает?

Шаман молчит секунду.

— Нет, — говорит он и качает головой.

Закрываю глаза.

Она не знает.

Дашка моя... она сидит за этой дверью... и ничего не знает…

Не думать. Не думать об этом сейчас!

Открываю глаза.

Смотрю на окно. Жёлтый свет внутри.

Спрашиваю у шамана тихо, едва слышно:

— Сколько у нас осталось времени?

Глава 59

* Даша *

Они уходят.

Я остаюсь одна с кружкой в руках, пряными ароматами трав и старыми фотографиями на стенах.

Чтобы унять тревогу, что никак не отпускает меня, я снова начинаю разглядывать чёрно-белые снимки. Взгляд медленно скользит по серьёзным, изрезанным морщинам лицам мужчин и женщин. Замечаю на одной из фотографий знакомый бубен. Перевожу взгляд на стену — а ведь этот украшенный лентами бубен очень похож на тот, с фотографии.

Интересно.

Я перепрыгиваю взглядом с одного фото на другое, а сама прислушиваюсь… но, увы, разговора мужчин не слышу. Только дерево тихо потрескивает в печи.

Проходит несколько минут, но дед и Никита так и не возвращаются.

Тревога холодом ползёт вверх по позвоночнику.

Он ведь не бросит меня здесь?

Сердце резко, болезненно сжимается в груди и стучит всё громче, яростнее.

Нет. Глупости.

Никита не уедет. Не сейчас. Не после всего, что было.

Сильнее сжимаю в холодных ладонях кружку с остывшим чаем и возвращаюсь к столу. В животе будто ядовитой змеёй сворачивается неприятный холод… хотя