Бывшие. Ненависть между нами - Марина Мартова

С этим я и жил восемь лет.

А оказалось — что?

Что я до сих пор не знаю всей правды.

— Даш, — говорю тихо. Хочу взять её за руку, но прикасаться сейчас не рискую. — Что тогда произошло? Что было с Даней?

Задаю вопрос, а сердце болезненно ноет, боясь услышать ответ.

Даже спустя столько лет и безумную ненависть мне страшно услышать, что всё было правдой.

Вдруг всё окажется именно так, как и выглядело?

Наверно я тогда сдохну прямо здесь.

Даша долго смотрит на меня, и её взгляд постепенно начинает обретать осознанность. Она медленно выдыхает, и в этом выдохе я слышу жуткую усталость. Ту застарелую, накопленную годами усталость, которая возникает, когда человек давно уже не ждёт ничего хорошего.

— Он пришёл тогда сам, — говорит она негромко и крепко сцепляет на коленях свои пальцы. Усталый взгляд ползёт в сторону и останавливается на окне. — Я имею в виду… это был не мой выбор. Он… я не знаю, может, он тоже что-то выпил в тот вечер. Он схватил меня. Потащил к окну. Я пыталась вырваться…

Даша останавливается на этом.

Я смотрю на неё, и холодная ярость мгновенно разливается в высоко вздымающейся груди. Зажмуриваюсь на секунду и резко открываю глаза. В груди такая злость, что хочется крушить всё вокруг.

— Что он сделал? — спрашиваю так тихо, что сам едва слышу свой голос.

— Ничего. Только поцеловал и ушёл. — Она горько усмехается. — А ведь я ничего не поняла тогда. Не поняла, зачем он это сделал.

Внутри что-то сжимается так сильно, что становится физически больно.

Злость. Яркая и беспощадная.

Не на неё.

На себя.

Получается, мой друг был в связке с Анжеликой. И всё, что тогда произошло — это был хорошо спланированный, грязный спектакль, в котором мы с Дашей оказались обычными пешками.

В груди горит огнём.

Смотрю на бледное лицо Даши, и слова вылетают из меня сами:

— Прости меня.

Она медленно поднимает голову. Смотрит мне в глаза.

— Не надо, — говорит и качает головой. В покрасневших глазах плещется застарелая боль. — Не нужно…

— Нет. Нужно. Я должен был сказать это восемь лет назад. Я… — Останавливаюсь. Сжимаю ладони в кулаки. — Я был злым, обиженным идиотом и все эти годы думал, что прав.

Тяжёлая тишина повисает между нами на несколько мгновений. Мы смотрим на лица друг друга, но наши взгляды пусты, потому что мы снова там, в той точке восемь лет назад, после которой всё пошло прахом.

Тишина длится долго. Замечаю, как Даша опускает голову, несколько секунд смотрит на свои сцепленные на коленях пальцы. И произносит тихо, едва слышно:

— Я... я тогда была беременна.

Глава 62

* Даша *

— Я… я тогда была беременна, — горькие слова сами срываются с губ… и я сразу же порываюсь забрать их обратно.

Но они уже повисают в воздухе между нами… тяжёлые, осязаемые, как запах шкворчащей смолы и горящего дерева из печи, который пропитал всю эту маленькую избу.

Только пахнет моё признание не так приятно.

От него идёт отвратительный запах гноя, который годами копился под раной. Я этим признанием сковырнула на своей душе сухую корочку, и он вышел наружу.

Мерзкий. Вонючий. Липкий.

Произношу своё признание и замираю. Всё внутри сжимается… резко, болезненно, как будто кто-то стягивает грудную клетку металлическим обручем.

Голову не поднимаю. Сердце яростно грохочет в груди, а я отчаянно пытаюсь побороть свои эмоции… смотрю вниз на свои крепко сцепленные на коленях пальцы… и корю себя.

Зачем я это сказала?

Зачем?

Ему это совершенно не надо…

Напряжённая, тягучая, как смола тишина ложится на плечи. Отравляет, неприятно мурашит меня, бьёт разрядами тока по оголённым и натянутым до предела нервам.

И вдруг я остро чувствую, как Никита замирает напротив. Слышу, как обрывается на хриплом вдохе его дыхание, а ещё через несколько мгновений ловлю его медленный, тяжёлый выдох… который совпадает с совсем тихим моим.

Страх или стыд… не знаю, но это ужасное тошнотворное чувство сворачивает вокруг моего сердца свои щупальца… Я боюсь поднять голову и посмотреть на Никиту… но всё же делаю это… и врезаюсь в его потухшие глаза полные такой невыносимой боли, что у меня перехватывает дыхание.

Она так похожа на мою.

И это выбивает почву из-под ног.

Не могу произнести ни слова.

Тонкие чувствительные волоски приподнимаются на похолодевшей коже.

Никита на мгновение закрывает глаза, а когда открывает, я вижу, как что-то в нём медленно… необратимо ломается.

— Я недавно узнал об этом, — говорит он так тихо, что едва слышу.

Он нервно сглатывает, я вижу, как дёргается его кадык.

— Кто это был? — спрашивает он совершенно незнакомым мне голосом, в котором слышна такая боль, что моё сердце в ответ на неё мучительно сжимается. — Кто мог быть у нас?

«У нас».

Два слова — и у меня перед глазами всё плывёт. Не могу дышать.

Он говорит «у нас» как будто мы всё ещё что-то единое. Будто и не было между нами восьми лет молчания, ненависти и горькой обиды, что ядом наполняли наши души...

Что-то горячее касается щеки, и я не сразу понимаю, что это слеза… а потом быстро поднимаю руку и смахиваю её пальцами.

Злюсь на себя. Я не хотела плакать.

Не здесь, не сейчас, не при нём.

Только не при нём!

Мысленно ругаю себя… и вдруг его пальцы касаются моей сжатой в кулак ладони.

Вздрагиваю. Медленно поднимаю взгляд... и больше не могу отвести его.

Молчим.

Никита сильнее сжимает мою ладонь… и я её не отдёргиваю.

Сердце гулко стучит в груди, а я вдруг понимаю странную вещь.

С Никитой — больно. Невыносимо больно, потому что он — моё страшное прошлое, моя жизнь, сломанная восемь лет назад… Но именно сейчас, когда его тепло касается моих замёрзших пальцев, эта безумная боль внутри чуть-чуть, самую малость притупляется.

Не понимаю как… как это возможно?

Не могу больше смотреть ему в глаза.

Опускаю голову.

И только сейчас понимаю, что слёзы уже не останавливаясь бегут по моим щекам.

— Даша… — хрипло, низко, болезненно.

Качаю головой.

— Я не знаю, — шепчу. — я не знаю…

Сколько раз я задавала себе этот вопрос в те ночи, когда лежала одна и прижимала руки к животу, будто это могло что-то изменить?

Кто это был? Мальчик или девочка?

На кого наш ребёнок был бы похож? На него? На меня?

Невыносимо было думать