Дикорожденный - Перри Торани

Кожа на плечах и руках горела. Не от дождя — раньше он почти не почувствовал даже покалывания, — а от воспоминания о мягком, извивающемся теле Норы, прижимающемся к нему. От восхитительного аромата, который расцвел, когда он шлепнул ее по заднице, пытаясь заставить замолчать.

Стыд заставил его опустить голову. Он не хотел этого делать. Ему просто нужно было, чтобы ее непрерывная болтовня прекратилась, иначе он бы окончательно потерял контроль. Он не ожидал сладкого запаха ее желания. И это должно было быть именно желание — запах был настолько сильным, что он мог попробовать его на вкус.

Во рту скопилась слюна. Голод. Голод по еде. По сну. По ней.

С тех пор как он оставил ее в душе, его левый указательный палец непрерывно дергался. Ему нужно было поспать. Ему нужно было выбраться с этой планеты-тюрьмы. Ему нужно было сбежать от Норы, которая распускала тщательно сплетенные нити его и без того хрупкого здравомыслия.

С этим человеком, упавшим с небес, было что-то не так. Она смотрела на волны, умоляя его отпустить ее, оставив в покое. Как будто всё, чем была ее жизнь, стало настолько невыносимым, что перспектива смерти казалась лучше реальности. Тот, в ком нет воли к жизни, вроде нее, был безрассуден. Он знал это, потому что сам по ночам чувствовал яд этого же чувства под ребрами.

Айрик услышал за спиной тихое шарканье ног — впечатляюще провальную попытку подкрасться.

— Ты идешь, — сказал он, всё еще глядя в темные леса. — Твоя нога никогда не зажить. Мне придется нести тебя всегда. Это то, что ты хотеть?

Шаги прекратились.

Нора прочистила горло.

— Я принесла тебе еды.

Он замер.

— Я еще не видела, чтобы ты ел. Я подумала, может, тебе не нравится тот странный гель, который ты ел раньше, и ты предпочтешь то, что есть у меня. Я подумала… ты проголодался после всего, что произошло.

Айрик повернулся к ней, думая, что он ослышался. Кого вообще волновало, ест ли он и когда?

Она была одета в еще одну его рубашку и без штанов — вся ее собственная одежда всё еще была мокрой. Так много обнаженной кожи.

Подняв поднос с дымящимися пайками, она улыбнулась.

— Это не батончик с яблоком и корицей, обещаю.

Ее волосы, снова заплетенные в косу, падали на плечо и грудь. Он знал: прямо под ними должна быть эмблема Вейнари.

Что-то внутри него шевельнулось. И в паху, и в груди.

— Ты поела? — спросил он.

— Д-да. — Она нервно улыбнулась — этой сводящей с ума кривоватой улыбкой.

Прекрасная лгунья.

Грудь заныла так, словно расплавилась и раскололась, обнажив всё нутро, уязвимое и беззащитное. Что эта женщина творит с ним?

— Я знаю, что тебе нельзя есть мою еду, но нам обоим всё равно пиздец, так ведь? С таким же успехом можешь и поесть. — Она рассмеялась, и, ради Истинного Отца, ему захотелось притянуть ее к себе за волосы и провести языком по ее губам. Попробовать эту улыбку на вкус.

Вопреки всем трем клятвам и здравому смыслу он сказал ей:

— Иди. Покажи мне.

Смех Норы затих, ее кожа вспыхнула розовыми оттенками. Румянец исчез под воротником рубашки. Как глубоко он спускался? Останавливался на ключицах? Или ниже, у верхней границы груди? Еще ниже? Какие еще цвета открылись бы ему, если бы она показала?

— Торопись. Я голодный, — сказал он, надеясь, что это заставит румянец проявиться еще сильнее. — Или мне нужно просить дважды?

Ее губы снова дрогнули в улыбке для него. Она подошла к нему, прихрамывая.

Смирившись с тем, что Нора успешно разбила первую клятву и заботиться о ней без прикосновений будет невозможно, он потянулся к ней, предлагая руку, чтобы помочь сесть.

Пока она опускалась рядом с ним, он подумал о том, чтобы сказать ей, что совместный прием пищи обычно предшествует размножению. Весь процесс взаимодействия с использованием питательной, но безвкусной еды контролировался исследователем Вейнари, который делал записи для дальнейшего изучения. Считалось, что пища и близость неразрывно связаны, что способствовало более быстрому зачатию в подобранных парах. Напряжение в паху нарастало, пока он представлял, к чему может привести их совместная трапеза.

Она ахнула, когда он быстро выхватил у нее поднос, чтобы скрыть, как на него действуют мысли о том, как Нора ест из его рук. К сожалению, поднос оказался горячим, только подливая масла в огонь.

— Это сырные тортеллини, — Нора указала на отделение, заполненное красной жидкостью и кусками белых трубочек, свернутых в кольца.

Он уставился на поднос. В густой красной жидкости, на которую она указала, лопнул пузырь. Это была ошибка. Но по крайней мере это убило ноющую тягу ниже пояса — тягу, над которой у него с ужасающей очевидностью не было никакого контроля.

Не замечая его мыслей, Нора протянула ему твердый квадратик, намазанный коричневой пастой.

— Арахисовое масло на крекере.

Надеясь, что это окажется отвратительным на вкус и послужит отвлечением, он поднес квадратик к носу, а затем приготовился откусить кусочек.

— Стой! — С поразительной скоростью Нора выбила крекер у него из руки.

Каждое мышечное волокно в его теле напряглось. Он поймал ее руку, удерживая ее в плену перед своим ртом. Его тело, предчувствуя опасность, жаждало сломать ей запястье.

Он не позволял себе пошевелиться — всё еще не до конца контролируя себя — и смотрел на крекер, который с печальным шлепком упал на землю.

— Не так быстро, — сказал он сдавленным голосом. Шрамы на лице вспыхнули фантомной болью.

Она оставалась неподвижной, не оказывая сопротивления. Хвала всему святому за это. Иначе инстинкт мог бы взять верх над более разочаровывающим стремлением сохранить ей жизнь.

— Я только что вспомнила, — он услышал, как она облизала губы. — А-а вдруг у тебя аллергия на арахис? Я не хочу, чтобы тебе стало плохо — или случайно убить тебя.

Края его зрения задрожали. Дышать стало трудно. Почему он не мог отпустить ее?

Свободной рукой она подняла неглубокую ложку в безопасное пространство между ними, прямо под тем местом, где он держал ее руку. Она зачерпнула одну из круглых трубочек.

— Попробуй лучше это — сырные тортеллини, раз уж это основное блюдо. Наверное, это безопаснее.

Айрик заставил свои пальцы разжаться и отпустить ее запястье. Прежде чем она успела передумать и снова потянуться к нему, он взял у нее ложку и сунул ее в рот.

Оболочка трубочки легко лопнула между зубами, выпуская комковатую, плотную сердцевину. Соленую. Острую. Отвратительную.

Медленно жуя, он