Цветок печали и любви - Дарья Всеволодовна Симонова

И вдруг впереди возникает очень знакомая фигура. Главным образом знакомая по кепке с меховыми отворотами. Но откуда здесь… Виктор Ланге?! Хотя велика ли вероятность случайно встретиться на кладбище? Может, я обозналась? Нет, это очевидно он! Меня вдруг осеняет: вот, наконец-то мы поговорим! А то все не судьба. И я начинаю его звать. Но он не слышит и не оборачивается. Интересно, думаю, почему? Начинаю ускоряться – и он тоже, словно убегает от меня. Что происходит? Кричу громче, однако чувствую при этом неуместность своей погони. Место ведь негромкое, да и человек не на рынок пришел, ему, может быть, не хочется ни с кем говорить. Я останавливаюсь, чтобы перевести дух, и… Виктор исчезает! То есть, на секунду отвлекшись, я поднимаю глаза – а его и след простыл. Он просто испарился. Мне осталось только вопрошать к Есенину, что это было. Привет с моей мистической родины? Призрак? И что означает это послание… Напоминание о том, что, быть может… все живы?

Но послание на сегодня было не единственным. Я уже успела забыть, что вчера в переписке завис мой вопрос, а ответ Ларисы пришел именно сейчас!

О той родственнице, что однажды очень расстроила Аполлинарию.

«Мама Эдика вовсе не страшилище, просто Полине не повезло попасть ей под горячую руку. Свекровь у меня со странностями, но она мне помогла, как никто. Хотя у нее забота порой проявляется парадоксально. Она Полли запугала, потому что восприняла ее как свою. И все, что думает, ей и вывалила. И у меня толком не получилось объяснить Полине, что есть такие вот слоны в посудной лавке, но это добрые слоны. Они твой любимый сервиз перебьют, но спасут твоих детей из пожара. Вот если взять мою маму… Она очень благостная и всем нравится. Но я ей про Борьку так и не сказала всей правды. Иначе даже страшно предположить ее реакцию! „Я сурмама”… Это по ее шкале, наверное, как измена Родине! У меня Алька первое, что заучила, когда я забеременела: бабушке – ни слова! Благо, что она живет от нас далеко… А потом, когда она Борю увидела, всем соседям сообщила, что он вот-вот встанет на ноги. Это ли не нарциссизм?! По принципу: у нас дефектов и увечий случиться не может.

Больше всего ее волновало, когда я в детстве рыдала или уже подростком скандалила с ней: только бы соседи не услышали, что происходит в нашей идеальной семье! Все мы, выросшие в так называемых благополучных семьях, советских благополучных семьях, получили подобную травму. У всех наших матерей были нарциссические черты. И это очень роднило советских людей с ненавистной им буржуазией…»

Я ненадолго отвлеклась от сообщений Ларисы – замерзла! Неудобно получается: пришла к Есенину, а уткнулась в телефон. Впрочем, кажется, поэт был совсем не против. Те, кого ты любишь, все-таки не имеют никакого отношения к своим могилам. «Не валяй дурака, пойди-ка погрейся в храм», – сказал мне Есенин. Я послушалась с легким недоверием. Там же вряд ли дадут просто посидеть. Но в просторном и теплом тамбуре словно специально для меня стоял стул. И никого народу, в том числе блюстителей непокрытых голов и прочих прегрешений дресс-кода. Красота! Посижу, пока не гонят, дочитаю.

Но читать мне не пришлось, Лариса позвонила сама.

– Прости, меня распирает. Ты можешь говорить? Я скажу тебе то, что в чем только сейчас себе призналась, но чувствую в себе много лет.

– Конечно. Я сейчас как раз в исповедном месте.

– Это на Страшном суде, что ли? Шучу…

– Нет, здесь не страшно. И тепло! Слушаю тебя внимательно!

– Короче, вот. Начну издалека. Есть женщины, которые хотят ребенка от любимого мужчины, есть женщины, которые просто хотят ребенка. И где тут граница? И все перемешано, конечно. Бывают очень разумные, но их очень мало – это те, кто тщательно выбирают мужчину, потом радостно от него рожают и так далее. Но чаще по-другому: вот идет семья. Муж, жена, дети. И видно интуитивным взглядом: жена ни мужа не любит, ни детей, по сути. Просто была у нее такая программа – размножиться. Некоторые даже детей рожают по принципу соревнования: не меньше, чем у сестры или у подруги. Нарциссическая травма, о которой я говорила. Я иногда думаю, что у меня та же программа сработала. С Борей. Я ведь так хотела второго ребенка. Но не признавалась в этом – ни себе, никому. Почему? Вот страх был, что не получится у меня. И еще какие-то барьеры… И когда Боря родился и начался этот кошмар, ко мне неотступно стучалась мысль: вот же он, твой ребенок. Пусть не твой, но ведь теперь твой, получается… Так что же ты?! Оставь его себе, ну и что, что он болен. Он тот, о ком ты мечтала! И может быть, это неправильно. Это что-то животное в человеке. Как будто тебе все равно, кого ты на ручках качаешь. Кого Бог послал…

– А разве не всегда так – кого Бог послал? – удивилась я.

И задумалась обескураженно.

То, о чем говорила Лариса, нельзя было назвать чем-то животным. Но чисто человеческим, впрочем, тоже. Это общий наш с природой инстинкт, и он вырос из материнского, но он трансцендентальный. Благодаря ему собака выкармливает тигрят, кошка – бельчат, мартышка нянчит котят, а гомо сапиенс может полюбить чужого детеныша. Даже из враждебного племени. Даже другого цвета. Даже физически неполноценного, больного, особенного, какого угодно. И мы не можем сказать, что это делает нас людьми, потому что… это делает нас частичками Божьими.

– Лариса, благодаря тому, что ты назвала животным в человеке, Боря чувствовал себя не брошенным, несчастным, умирающим инвалидом, а тем, о ком мечтали. Родиться тем, о ком мечтают, – такое счастье даже не у всех здоровых детей бывает, не то что у больных. Вот это твое животное – оно благословение наше.

– Хорошо бы… Думаю, думаю, думаю об этом всем неотступно. Это так… больно! Но жаловаться нельзя, я себе запретила. Я же кругом виновата. И в том, что Аля недополучила любви из-за меня. Она в силу характера это отрицает, но кто в ней этот характер воспитал? Я, конечно. Она хорошая девочка, а это клеймо. Это страшное наказание! На хороших девочках все ездят, и всякие стервы у них мужей уводят, и счастья у них так мало… Одна надежда – Боря ее теперь хранить будет. Мы с ним однажды идем-едем и думаем, что купить Але на день рождения. А его вдруг к цветам