Цветок печали и любви - Дарья Всеволодовна Симонова

– Юлик, как тебе такое в голову могло прийти?! Примазаться к горю… Это ж лютый мазохизм – так себя плющить! И как надо не знать меня, чтобы вот так подумать…

– Не горячись. Ты сама изумлялась, как по-разному люди ведут себя в состоянии потери. Тебе не то слово скажут – ты три дня плачешь. Я боялся разрушить нашу дружбу.

– Человечище ты наш, дядя Юлиус, ты, наверное, один такой на Земле остался, кто дружбу боится разрушить! – возопил Алеша. – Всем уж давно на дружбу наплевать, им лишь бы поиметь с тебя да урвать там, где получится.

– Ну не всем пока еще! Но ты у нас, Юлик, уникальный, это факт! А почему… твой брат в Питере жил?

– Жил… да потому, что Питер не Москва, потому и жил. Вроде того, как ты там скиталась когда-то, по углам да сквотам. Он как сгусток энергии. У него словно не было противоположной фазы, он пребывал, по большей части, в протестной эйфории, как говорил наш папа. Саша всю жизнь придумывал и даже навязывал свою мистерию, и я стал его верным адептом. Это было харизматичное сумасшествие. Потом подтянулись и последователи. У него был знакомый парень, он стал под влиянием Саши заниматься промальпом, и теперь у него своя фирма. Он называет себя Барс88 и водит людей на крыши примечательных домов, только уже, разумеется, со страховкой. Я долго не мог смириться с этой жуткой преемственностью. Но все же приехал в Питер и увиделся с этим крышелазом, или, как теперь говорят, руфером. Мне было тридцать лет. И он провел меня на эту экскурсию. Неофициальную.

– И ты пошел на ту же крышу, с которой упал твой брат?! Юлик… – укоризненно всхлипнул Алеша.

– Нет, на ту же крышу я не попал, она закрыта. Попал на ту, что по соседству. Но мне хватило. Небо одно на всех! И не нужно смотреть на меня нынешнего, поедающего пирожки, когда-то я был намного легче и проворнее…

– Дело не в весе! Почему человека тянет туда, где расстался с жизнью его близкий? – спросила я скорее себя, потому что… меня не тянуло.

– Понимаешь, если воспринимать это как трагедию, то место жуткое и проклятое. Но однажды ты чувствуешь потребность посмотреть на все иначе. В тот момент на крыше меня настигло чувство Предназначения. Помнишь наш разговор в «Данииле»? Я чуть было тогда не рассказал тебе о брате, но подумал, что хочу рассказать это вам обоим. Саша был там с нами, на этой экскурсии, я это почувствовал. И ему были все те же двадцать пять лет – в этом возрасте его и не стало, – но при этом он все так же был старше меня. Я явственно ощущал нашу всегдашнюю разницу в возрасте: он старший брат, и я не перерос его. И тогда меня накрыло: люди не умирают, а уходят вершить свое Предназначение в то место, где его можно воплотить. Что, если всё так просто и функционально, и это не фигура речи?! Только почему тогда с оставшимися обходятся так по-свински? С родителями, супругами, детьми… Почему им никто ничего не объясняет? И всякая материалистическая сволочь им внушает, что есть только тело, и оно становится удобрением, и на этом конец. Все ж таки эта концепция довольно сильно в нас вросла за годы неверия. Но почему родным не оставили хотя бы малейшего очевидного доказательства?

Просто как защиту от человеческой саранчи… Как написала одна японская девушка в записке перед самоубийством: «Почему все должно быть так сложно?»

Я слушала Юлика и с удивлением понимала: оказывается, не только я боюсь «человеческой саранчи»! Чувство, с которым я безуспешно боролась в себе. Твое горе, отраженное в глазах равнодушного, страшнее, чем то, что у тебя внутри. Но если ты сильная личность – «ты сильная!» – тебе должно быть наплевать на чужое мнение, на религиозную, атеистическую, политическую, любую пропаганду! Ты веришь – и этого достаточно. Так должно быть. Но на деле… не знаю, как другие, а я позорный слабак, бесконечно уязвимый чужими энергиями.

– Юл, а твоя мама… что с ней? После Саши…

– Она бесконечно себя корила за то, что привила ему любовь к Питеру. Ты по себе знаешь, любая мама найдет, в чем себя обвинить. Конечно, она воспрянула, когда родились внуки! Но теперь, по прошествии лет, я думаю, что она никого не любила так, как Сашу. Тот, кого мы внезапно теряем, всегда сохраняет особенное место в нашем сердце. Сейчас уже мама в летах, ей нездоровится, за восемьдесят, как-никак…

– Только бы мне не жить столько! – внезапно-неуместно вырвалось у меня.

Юлик поперхнулся и закашлялся.

– Началось! – возмутился Алеша. – Развели заупокойную мессу… Давайте уже что-нибудь повеселее!

– Алеша, я знал, что ты не дашь нам закиснуть! Я в тебя верил! – послушно забормотал Юлик. – Какие вкусные пирожки, особенно с яблоками! Однако я не собирался наводить на вас тоску, в итоге я собирался сказать, что жизнь с вашей помощью дала мне шанс узнать человека, очень похожего на брата. Только в женском варианте… Вы, наверное, поняли, о ком речь.

Воцарилось стремительно электризующееся молчание.

– Нет! – ответили мы с Алешей хором.

– Так мы же с ней на вашем концерте познакомились вообще-то.

– Аполлинария! – выдохнула я. – Неужели…

– Юлик, будь осторожен, она сумасшедшая! Вот так коварно Алеша попытался вероломно обрушить замыслы Ханумы. В роли неумелой Ханумы ваша покорная слуга, разумеется. И я, конечно, громко протестовала против Алешиных предостережений, но одна некрасивая мыслишка предательски подтачивала мой энтузиазм. Дескать, я, конечно, мечтала, чтобы Полли познакомилась с достойным мужчиной, но… это же целый Юлик! Не многовато ли ей? Нет, не в смысле массы тела, разумеется, а в смысле масштаба духа! Достойна ли она такого подарка?

Вот вам и вся женская дружба. Не зря Аполлинария так и не перешла со мной на «ты». Сумасшедшие – они ведь очень чувствительные. Как дети.

Юлик меж тем спокойно рокотал, что ему-то как раз сумасшедшинка в женщине не помешает. У Полли и диагноз такой же, как у его брата. Но форма легкая!

Пережить бы нам всем смерть в легкой форме…

Еще Юлик признался, что вот уже лет тридцать скучал по человеку-мистерии. Это человек – немного волшебник. Меняющий узор калейдоскопа вселенной. После Саши он таких не встречал. И вот, когда уже не ждал, то встретил. И