Разбитое сердце узурпатора. Часть 1 - Ива Лебедева

что видел. Улыбающейся — той легкой доверчивой улыбкой, когда мы только поженились и она еще не знала, какое змеиное гнездо этот дворец. Холодной, как нефритовая статуя, когда на приемах ей приходилось слушать ложь и делать вид, что она верит. Злой, когда я обвинял ее в измене. Тогда в ее глазах горело такое пламя, что я отворачивался, чтобы не сгореть заживо. Бесстрашной, когда она шла на допрос с поднятой головой. Умирающей… я помнил, как она лежала у меня на руках и кровь текла сквозь мои пальцы, а она шептала: «Если будет следующая жизнь… я хочу никогда не встречать тебя».

Я видел ее смелой до безумия, до самоубийства. Видел решительной. Видел гордой — даже в Холодном дворце она держала спину прямо. Видел ее в гневе, в отчаянии, в торжестве победы. Видел властной. Я думал, что знал о ней все, каждый изгиб ее души, каждую трещину. Какой же я идиот.

А теперь она плакала. Не красиво, не с достоинством, не так, как плачут героини в стихах, разрывая на себе одежды. Просто всхлипывала, прятала лицо, дрожала и прижималась ко мне, как маленькая девочка, которой страшно. Ко мне, рабу, варвару, калеке, к тому, кто в прошлой жизни был императором и даже не подумал ее защитить. Потому что я сам был ее палачом.

И это разрывало меня на части. Я чувствовал, как ее пальцы вцепились в мое верхнее ханьфу. Как горячие слезы просачивались сквозь ткань, обжигая кожу. Как билось ее сердце — часто, испуганно, как у пойманной дикой птички. И у меня внутри все переворачивалось, сжималось, но вдруг расправилось, жарко, невыносимо, до спазма в горле. Что это? Нежность? Тоска? Желание защитить? Не от стрел даже, а от всего мира, от ее собственных страхов, от прошлого, которое я для нее создал?

Я не знал. Я никогда в жизни не чувствовал ничего подобного. Даже когда мы были счастливы, в те короткие месяцы до того, как я поверил лжи, я не чувствовал этого. Тогда я любил ее, как любят драгоценность. Как солнце. Как идеал, вырезанный из нефрита. А сейчас… сейчас она не сияла. Она была разбита, перепачкана дорожной пылью, с мокрым лицом, в помятом платье. И это… это была самая прекрасная, самая живая, самая настоящая женщина, что я видел за две жизни. Без маски, без императорских одежд, без этой проклятой нефритовой улыбки.

В моей голове одна за другой вставали картины. В прошлой жизни она закрыла меня собой. Умерла и ни разу не упрекнула. А я? Я что сделал? Я позволил запереть ее в Холодном дворце. Я отдал приказ пытать ее, «выбить правду». Я подписал смертный приговор ее отцу. Я слушал доносчиков и верил каждому их слову, потому что мне было удобно верить. Потому что проще ненавидеть, чем разбираться. Потому что признать ее невиновность значило бы признать свою чудовищную ошибку. А я не умел. Я никогда не умел.

Отец, мать, брат… Все они погибли по моей вине. Точнее, из-за чужой подлости и моей слепоты. Из-за моей гордыни. Из-за моей трусости.

А теперь, во второй раз, когда судьба дала мне шанс все исправить, что я сделал? Снова швырнул ее в пекло. Подбросил колокольчик, заставил ее играть роль одержимой, рисковал ее жизнью… и все ради того, чтобы она осталась в сетях Запретного города, рядом со мной. Потому что я не мог отпустить. Потому что боялся, если она уйдет, я больше никогда ее не увижу. А без нее… без нее этот шанс не имел смысла.

А Илинь… она выкрутилась. Она спасла себя и свою семью. Без меня. Вернее, вопреки мне. И теперь сидела, дрожала, плакала у меня на груди и даже не знала, что я тот, кого она больше всего не хотела встречать в новой жизни.

«Если будет следующая жизнь… я хочу никогда не встречать тебя».

А я сам пришел. Сам пролез в ее дом. Сам заставил ее меня принять. Связал клятвой, кровавой, неразрывной. Сделал так, что она волновалась за меня, лечила мои раны, а теперь и плакала, уткнувшись в мое плечо. Гуй меня дери, какое же я чудовище!

Мои собственные глаза вдруг защипало. Это что еще? Я же никогда не плакал! Даже когда она умирала, внутри были только ярость и пустота, а слез не было. Но сейчас… сейчас на меня накатило такое дикое, подлое раскаяние, что я захлебнулся. Я хотел упасть перед ней на колени прямо в этом тряском экипаже, рядом с ее каменно спящей матерью, хотел завыть в голос: «Прости! Прости меня за тот раз! За этот. За все. Ты заслонила меня, а я… я не защитил тебя. Я мучил тебя. Я поверил тем, кто хотел твоей смерти. Я сам хотел твоей смерти, потому что ненавидел. А ты… ты не предавала. Никогда».

Но я молчал. Только гладил ее по волосам, осторожно, как будто она могла рассыпаться от одного резкого движения. И шептал какие-то глупые бесполезные слова: «Я здесь», «Никто не увидит», «Поплачьте, госпожа, вам станет легче».

Госпожа. Какая же она мне госпожа? Она — моя жизнь. Мое единственное счастье, которого я не заслужил. И я, идиот, только сейчас начал это понимать. С запозданием в целую вечность.

Илинь постепенно затихала. Всхлипывала уже реже, дышала ровнее, теплее. Я смотрел на ее макушку, на тонкую шею, на эту беспомощную линию плеч, и сердце сжималось от какой-то болезненной, на разрыв, нежности. Я поклялся себе, что в этот раз не дам ее в обиду. Никому. Даже если ей придется ненавидеть меня до конца дней. Даже если она никогда не узнает, кто я. Даже если она выйдет замуж за другого… хотя от одной этой мысли в горле вставал жесткий колючий и ядовитый ком, не дававший вздохнуть.

Я буду рядом, буду защищать любой ценой и, может быть, когда-нибудь, когда она перестанет бояться, когда заслужу… скажу ей правду. А пока… пока я просто сидел, обнимал ее, чувствовал, как она постепенно успокаивается, и впервые за две жизни позволял себе просто дышать рядом с ней.

Ее дыхание тоже стало ровным. Моя Илинь уснула. А я все сидел, боясь пошевелиться, разбудить, боясь, что этот миг — единственное, что у меня есть.

И только когда первые серые лучи рассвета просочились сквозь занавески в окнах экипажа, я позволил себе закрыть глаза. И подумал: «Прости, Илинь. За все прости. Я верну тебе долг, даже если