Острые предметы - Юлия Устинова

А… Еще же светомузыка накрылась. Что-то с электрикой было, и музыка постоянно вырубалась, — вспоминаю главную причину того, что наш выпускной закончился раньше обычного. — Вика с родителями проводили меня до подъезда. И там он стоял с Максимом. Они курили. Он позвал меня в гости, типа, в шутку. Продолжить банкет. Я отказалась. У него была бутылка шампанского, и он ее открыл… И предложил выпить с ними. И я опять пила. Я не знаю, зачем. Наверное, я не хотела, чтобы эта ночь заканчивалась. Ночь, когда я могу не быть собой… А потом он сказал Максиму, чтобы тот шел домой. Мы зашли в подъезд. И я была такая пьяная, что… В общем, я села на ступени где-то на полпути и решила немного прийти в себя. Не хотела, чтобы дед видел меня в таком… И…

— Он пригласил тебя, — продолжает Саша.

— Да. Просто позвал. Сказал, что у вас никого, и я могу посидеть пару часов и протрезветь, — последнее, что я помню относительно четко. — А что было дальше… Я практически не помню… Я даже не помню, как оказалась в комнате… Сопротивлялась ли я. По-моему… нет… Я не помню, было ли мне больно, — безразличным тоном заканчиваю.

— Тебе было больно, поверь, — жестит голосом Саша.

— Ну вот и всё-ё… — выдыхаю прерывисто.

Меня немного знобит, потряхивает от ночной прохлады и на нервах. И снова мне становится убийственно совестно. Саша не просил, а я взяла и взвалила на него груз своих воспоминаний. Как будто бы ему собственных мало.

Саша долго молчит. И я уже даже начинаю переживать, когда он вдруг спрашивает:

— И чего ты ждешь от меня? Что я найду в твоих действиях состав преступления или что?

— Я не знаю, — голову опускаю.

— Если я снова скажу, что ты ни в чем не виновата, ты опять это мимо ушей пропустишь? — Сашины слова пронизаны болью и сожалением.

— Прости, Саша… Ты пострадал из-за меня, — как и мои.

— Нет, это ты пострадала из-за того, что я дохера либеральничал с моим младшим братом, — парирует он непримиримо. — Что игнорировал его, и что в итоге пропустил момент, когда тот в законченного отморозка превратился.

— Ты не виноват в том, каким он стал, — возражаю в свою очередь. — Ты, наоборот, был для него примером. А он… — задыхаюсь на эмоциях. — Он сам выбрал, кем ему становиться.

— И ты не виновата в том, что не рассмотрела в нем угрозу, — докручивает Саша. — Доверчивость — не преступление.

— Но он же воспринял это как… знак того, что я… не против, — с трудом выговариваю.

— Нет, Жень. Нет, — Саша считает иначе. — Нет. Стас не был дураком. И он неплохо знал тебя. Чувствовал, что ему ничего не светит. Может, и жалость твою просек… Правда… не хочу мотать тот пиздец, который у него был в голове, — проговаривает с глубоким неприятием. — Но, знаешь, он все сделал для того, чтобы это прекратилось. Чтобы я его нокаутировал. И даже больше. Он меня спровоцировал, ударил по больному, нарочно, потому что он осознавал свою вину. Я, надеюсь, что это так. Он говорил одно, но… — Неожиданно мы с Сашей меняемся ролями. Я чувствую, что есть что-то, что мучает и его. Но не лезу с вопросами, лишь стою и жду, захочет ли Саша со мной поделиться. — Скажу как есть… — слышу, как у него перехватывает дыхание. — Я поднял руку на брата не только из-за тебя, Жень, не из-за того, что он с тобой сотворил… Вернее, да, меня, конечно, от этого вынесло, но у нас с братом не первый день были свои терки. Так что причина не только в тебе. Я не мог ему простить того, что он озвучил мои мысли на тот момент. Я не мог простить ему смелости, которой он обладал и которой он так безнаказанно и тупо распоряжался. И, разумеется, того, что он с тобой сделал… Так что… Я отсидел по справедливости, — заканчивает с угрюмой покорностью и повторяет увереннее прежнего: — Ты ни в чем не виновата.

Сердце мучительно сжимается. Я зажмуриваюсь и пускаю по щекам несколько слезинок. Мне больно его слышать.

— Но ты продолжаешь винить себя.

— Конечно… Он был моим братом. Из-за меня моя мать похоронила своего ребенка. Это со мной навсегда.

И со мной. С нами.

Я прикрываю веки, а Саша снова меня обнимает и целует в волосы чуть выше виска.

— В тюрьме было… очень тяжело? — переключаюсь, чтобы снова не разрыдаться.

— Ну… Это же тюрьма. Но и там люди живут. Да и знаешь, я не представляю, как бы я жил, если бы мне не дали срок… Где бы был, что бы делал. Я порывался тебе написать несколько раз, — признается Саша, и у меня сбивается дыхание. — Но так и не собрался с мыслями. Каждый раз думал, нахрена тебе это надо, зачем напоминать.

— Ну вот… — тяну, не скрывая разочарования. — Я была бы рада получить от тебя письмо. Я волновалась за тебя, а у твоей мамы духу спросить не хватало. Я часто тебя вспоминала… — стыдливо умолкаю.

— Как часто? — усмехнувшись, Саша легонько толкается в меня плечом.

Поворачиваюсь и обнаруживаю необычный блеск в его глазах — живой и хулиганский. И на этот раз мое сердце сжимается не от боли, а трепетно и проникновенно — от совсем других чувств, которые я больше не хочу скрывать. Они дают небывалую силу и окрыляют.

— Часто… Всегда, Саш, — признаюсь, набравшись храбрости и каким-то чудом выдержав его настойчивый взгляд.

— Даже… так? — Саша выглядит немного растерянным. Я же дико смущаюсь от собственной смелости. — Это… очень приятно слышать, Женя, — он снова притягивает меня к себе под бок.

Выдыхаю взволнованно. Столько всего внутри плещется, что осознать сразу трудно.

Я так влюблена в него!

Просто удивительно.

Бывают ночи, которые прошли и прошли. Ты проспал несколько часов подряд и ничего не случилось.

Бывают ночи, когда ты не спишь и с тобой случаются вещи, которые потом навсегда застревают в памяти.

А бывают ночи, как сегодня. Особенные. Такая стоит целого года. А, может, и всех последних четырех. Я бы и следующие четыре на одну такую, с Сашей, отдала.

32

Евгения

Просыпаюсь от того, что кто-то легонько тормошит меня за плечо.

— Жень, проснись, — тихо просит Саша. Резко глаза распахиваю и перекатываюсь на другой бок. — Закройся, я пошел.

Я поднимаюсь, бросаю взгляд на сына, сонно бреду за Сашей и, притолкнувшись плечом к стене, наблюдаю, как он обувается.

— Извини, что