Острые предметы - Юлия Устинова

Но если все вскроется... Что будет?

— Я не знаю, Саш. Я хочу все это забыть, — говорю, как есть.

Я хочу забыть собственный стыд.

— И я не хочу, чтобы знала мама, — Саша словно облегчение испытывает, услышав меня. — Но ты решай сама, — спешит добавить следом.

Я вспоминаю вчерашние вопли Сашиной мамы, и такая боль накатывает.

— Как она?

— Плохо. На гроб кидалась, — прикрыв веки, отвечает Саша. Тяжело вздохнув, он опускается рядом и доводит меня до дрожи, с мучительно-горьким раскаянием говоря: — Лучше бы я в нем лежал.

Понимаю, чувствую, что сейчас он действительно всей душой этого желает.

Господи… Лучше бы я.

Ненавижу себя. За то, что пошла к Ерохину — ненавижу! За то, что подпустила к себе, разговаривала, слушала его — презираю!

Ему-то что, он умер, всё, нет его. А отвечать за все теперь Саша будет!

Расплакавшись, я начинаю причитать:

— Саш… Это все я… Если бы… Если бы я не пошла к вам… Если бы я сразу пошла домой… Это все из-за меня…

— Ты ни в чем не виновата, Женя. Не плачь, не надо, — страдальчески просит он.

Смотрю на Сашу — сникшего, потерянного и измученного, и всю его боль чувствую. Больше, чем свою, сильнее. И пытаюсь взять себя в руки. Ради него. Зажмуриваюсь, смахиваю слезы.

Саше и так очень-очень плохо — нестерпимо тяжело, а тут я еще рыдаю.

— Тебя ведь не посадят в тюрьму, Саш? Тебя же не посадят? Скажи, Саш! — требую, чтобы он совесть мою успокоил.

— Посадят, Жень, — не щадя нас обоих, произносит он. — Я убил человека.

— Ты… Ты же не хотел! — возмущаюсь его какой-то даже циничности.

— Не хотел. А, может, и хотел… — Саша голову опускает и кается: — Был момент, когда я хотел.

И я не стану ничего уточнять, выяснять, как все случилось.

Смысла нет. Нет смысла!

Так странно. Я не могу злиться на Ерохина. А на себя — да сколько угодно.

— Прости, Саш… Прости меня, пожалуйста! — все, на что я способна.

— Перестань на себя все тянуть, — строго отрезает Саша. И следом добавляет чуть мягче: — Ты как сама?

— Нормально.

— Да, слышал я уже про твои “нормально”, — недоверчиво отбивает. — Дед не догадался?

— Нет, — трясу головой.

Жалеючи мазнув по мне взглядом, Саша накрывает лицо ладонью и шепчет сокрушенно:

— Женька…

— Это все из-за меня, — упрямо повторяю. — Как… Как я жить теперь буду?

— Ты не сделала ничего плохого, слышишь? — Саша за локоть меня грубо берет. — Он — да. Я — тоже. А ты — нет, — внушает суровым взглядом и разжимает пальцы. — Ты хороший человек, Жень. У тебя все наладится. Обязательно. Когда у тебя вступительные? — последнее спрашивает явно с целью тему перевести.

И я раздражаюсь.

— Да какая теперь разница?!

— Не глупи. Ты сдашь экзамены и поступишь. Да? — требовательно смотрит.

— Я не знаю, — выдыхаю беспомощно.

Вступительные, универ, студенческая жизнь — все стало таким пустым.

— А я знаю. Ты поступишь, будешь учиться, и все у тебя будет хорошо. Нужно просто немного потерпеть и постараться, и все у тебя будет хорошо, — Саша берет меня за пальцы и переносит мою руку себе на колено, накрывает своей. Руки у нас обоих ледяные и какие-то скукоженные. Я больше не чувствую тепла. — Пообещай мне, что ты будешь стараться, что не опустишь руки. Жень? — Саша пожимает мою кисть.

— Ладно. Обещаю, — не без труда и очень неуверенно вывожу. — Я постараюсь, ведь ты просишь, — с такой формулировкой звучу чуть тверже. — Саш, давай я все-таки буду свидетелем? Я все расскажу им, Саш… Все, что надо. Я скажу все, что угодно! — выпаливаю в сердцах.

— Это ничего не изменит, поверь. Ни для мамы, ни для меня. Маме еще хуже станет. Но спасибо за смелость.

Я болезненно жмурюсь.

— Какая смелость, Саш?! Я не хочу, чтобы тебя посадили! Это… это же несправедливо!

— Это справедливо, — возражает он непоколебимо. — Я совершил преступление и должен за это ответить. И если бы Стас был жив, он бы тоже сел, потому что он тоже совершил преступление, — проговаривает с мрачной решимостью.

Понимаю, что бесполезно его уговаривать.

Саша сам себя уже осудили и приговор назначил. Пожизненный.

— И на сколько тебя могут посадить? — спрашиваю, начиная тихонько плакать.

— Маринин отец говорит, что дадут где-то восемь. Через четыре выйду. Он сказал, поможет с УДО.

— Четыре го-ода… — с протяжным стоном выдыхаю.

По щекам катятся слезы, и я всхлипываю.

— Жень, не плачь… Женя… — Саша заводит руку мне за спину, крепко прижимает к себе и медленно покачивает, повторяя: — Ты не виновата… Ты не виновата… Ты не виновата…

Это была последняя глава из прошлого...

31

Евгения

— Он тебе… нравился? — спрашивает Саша, при этом транслируя не совсем понятные мне эмоции.

Он не удивлен, не разочарован…

— Нет, — спешу вытолкнуть. — Ничего такого. С чего бы ему мне нравиться? — усмехаюсь даже. — Ты же сам помнишь, как мы мило общались.

— А ты ему — да, — убежденно вкручивает Саша. — То есть… Это было больше, чем очевидно.

— Не для меня, поверь, — возражаю. — Я себе по-другому мужское внимание представляла и представляю. Совсем по-другому. Сейчас уже, да, понимаю, конечно, что скорее всего так оно и было. Но не тогда. Тогда я каждый раз не знала, чего от него ожидать. Поэтому, когда он появился в разгар выпускного, я сразу напряглась. Я с Максимом танцевала, и тут в спортзал он заходит… — я умолкаю и прерываюсь на вздох, чтобы собраться с мыслями. — Он… Он… — ловлю себя на том, что не могу произнести имя Ерохина. О мертвых ведь либо хорошо, либо ничего… Тем более на ночь глядя. — Он Максима позвал на улицу, — продолжаю несмело, — они ушли курить, и потом Максим больше меня не приглашал. Не то, чтобы я прямо горела желанием, но мы с ним весь вечер танцевали, а тут он начал меня, как будто, игнорировать или обиделся. Я так и не поняла.

— Стас постарался?

— Видимо.

— Пойдем на балкон? — предлагает Саша.

Он берет меня за руку прежде, чем я поднимаюсь, и ведет за собой. У двери я оглядываюсь на сына.

Мишке четвертый год пошел, а я все никак не перестану проверять его во сне чаще, чем нужно.

С кроваткой проще было. Я ее двигала к своему дивану и спала спокойно до утра. А теперь у Мишки отдельное спальное место. И он как-то за пару дней научился один засыпать, а я все никак не