Беда майора Волкова - Ника Оболенская

Окинув толпу экзальтированных девиц рассеянным взглядом из-под маски, Зверев снова прячется в своей пещере.

А я забываю, как дышать.

У новенького гинеколога его глаза.

После того злополучного дня я запретила себе думать о нем . Вспоминать. Гадать, что все могло быть по-другому. Даже имя его я себе не позволяю произносить мысленно.

И у меня это получается… с переменным успехом.

Но иногда мозг дает сбой, и, как сейчас, я начинаю собирать мозаику из разрозненных частей.

Сегодня его образ в памяти воскресили глаза цвета листвы на чужом лице.

И я с каким-то болезненным, мазохистским удовольствием возвращаюсь в прошлое.

* * *

«Дверь палаты открывается почти бесшумно, но я тут же увожу взгляд туда. На сердце теплеет.

— Я тебя ждала раньше, — не скрываю радости, видя Андрея. — И, слава Богу, ты без авоськи апельсинов.

Аккуратно киваю на заваленный рыжими мячиками стол. Голова тут же отдает болью, но я закусываю губу, не желая показывать слабость.

Андрей проходит к моей кровати и садится в кресло для посетителей. Свет от лампы бросает тени на его лицо, и я с тревогой вглядываюсь в него.

Подмечаю запавшие глаза, углубившиеся складки морщин на лбу и у рта, серый, какой-то неживой оттенок кожи.

Протянув руку, разглаживаю горькую складку на щеке. Андрей тут же перехватывает мою ладонь и целует жадно, обжигая горячими губами.

— Прости меня, — шепчет, поднимая на меня болезненный взгляд. Я уже видела такой у моего отца, когда очнулась в этой палате.

Изгибаю дрожащие губы в улыбке, пытаясь приободрить его.

— Я в порядке. Правда. — Андрей трется щекой о мои пальцы. — Я не знаю, отчего так все переполошились. Мне качелью в детстве прилетало сильней, пара швов, и всё. Я как новенькая. А тут какая-то шишка…

— Прости, что не уберег тебя, — снова повторяет Андрей, а у меня отчего-то заходится сильнее сердце.

Учащенный писк монитора назойливо ввинчивается в уши, и я рассержено сжимаю пульсометр на пальце. Предатель выдает мое волнение.

— Ты ни в чем не виноват. С каждым могло случиться. — Ласково глажу Андрея по голове, зарываясь пальцами в волосы и млея от мурашек, рассылаемых рецепторами. — Такое больше не повторится…

— Больше не повторится, — эхом отзывается Кэп, а потом впивается в мое лицо воспаленным взглядом.

Ловлю себя на мысли, что он будто запоминает каждую мою черточку, и становится не по себе.

Хочу пошутить, что никуда исчезать не намерена, но горло сводит спазмом, и я тянусь к стакану с водой на прикроватном столике.

Андрей не сводит с меня внимательного взгляда, пока я утоляю жажду.

— Я слышала, что случилось с домом… и Сетом. Мне очень жаль, Андрюш, — шепчу тихо, вдруг оробев. — Как он?

— Врачи сделали все возможное, нам осталось только ждать. Первые сутки — самые сложные…

Сжимаю его горячую ладонь, чувствуя ответное пожатие.

— Яна. — Тону в его глазах. Там боль и вина в можжевеловых оттенках. И меня пробирает от этого взгляда. — Нам надо поговорить…»

* * *

— Фух, чуть успела! — Света плюхается на освободившееся место рядом, прижимая к себе дочь. — Спасибо, что приглядела за этой бандиткой.

Катя вертится на руках у матери, пытаясь снова убежать к рыбкам. И, сдавшись, Света опускает ее с колен.

— Так, чтобы мама тебя видела? — Катюша, не обращая внимания, бодро скачет по коридору к своему излюбленному пункту наблюдения. Войнова только качает головой. — Шило в заднице.

Усмехаюсь, вспоминая, какой непоседой и головой болью была сама в детстве.

— Неделю провела у свекрови на даче и привезла с собой новое слово, — жалуется, всплескивая руками, а потом понижает голос до шепота: — Теперь у нас, если что не по нраву, то все, «пиздец». Она его произносит при любом удобном случае, а я не знаю, как отучить.

— Может, и не стоит? — ухмыляюсь. — Пусть с малых ногтей уже называет вещи своими именами.

Да, в последнее время с юмором у меня так себе. Как и с настроением, которое меняется сто раз на дню. Аппетитом, который то пропадает на день, то дает о себе знать так, что я ем как не в себя. И сном…

Потому что снится мне всегда одно и то же: темная комната, всполохи молний, фигура в черном надвигается, падение в бездонную яму без возможности пошевелиться или закричать… чтобы потом проснуться в холодном поту.

Но хуже этого кошмара только тот, где он раз за разом уходит от меня, а я не способна его догнать. Чувства потери и опустошенности — теперь частые гости моих пробуждений.

Мысль, что он выбрал не меня, до сих пор выбивает едкие слезы из глаз.

* * *

«— Нам нужно поговорить?

Прижимаю колени к груди, инстинктивно принимая защитную позу.

— О чем, Андрюш?

— Через пару дней я уезжаю… — роняет тихо в пустоту. Мой пульс снова подскакивает, но на этот раз я не обращаю внимания на заполошный писк в палате.

— Мне приглядеть за Сетом, пока ты не вернешься? — уточняю и вдруг, испугавшись, зачем-то говорю: — Ты же вернешься?

А в ответ получаю такой взгляд… полный отчаяния и решимости.

— Яна, я не вернусь.

Слова падают тяжелыми булыжниками. Грудь сдавливаетт, и мне становится нечем дышать.

— Меня переводят. Времени на сборы дали немного. Как только Сет оправится, я вернусь за ним…

Сглотнув вязкую слюну, прошу:

— А как же я?

— Ты останешься здесь. Со мной летит моя семья, - выделяет последние слова интонацией, а у меня все раскачивается перед глазами. Будто вся почва ушла из-под ног.

Его семья. Это ребенок и жена.

А я к его семье не имею никакого отношения.

Если подумать, то и отношений у нас с ним не было. Правда же? Он же меня предупреждал.

Мысли пчелиным роем гудят в голове. Жалят до выступающих слез, которые я и не думаю стирать. Они чертят дорожки на щеках, капают на больничную робу… а противный монитор хладнокровно фиксирует зашкаливающий сердечный ритм.

— Яна? — зовет меня из личного ада Андрей. Не могу на него смотреть. — Так будет лучше…

Качаю головой.

Нет, не будет. А как же я? Я ведь люблю тебя!

Запираю эти слова, со всей силы прикусив губу. Нет, ни словечка от меня не дождешься…

— Предатель, — вырывается все-таки одно. Самое острое. Краем глаза вижу, как дергается от него Андрей. Но я не хочу его больше жалеть. — Убирайся отсюда.

Мой голос подводит меня, дрожит, вибрируя от слез. И я повторяю, как заевшая пластинка:

— Убирайся, убирайся,