Искры льда - Елена Хантинг

Дебби берет у меня кровь, предлагает мне обезболивающее и сильные антигистаминные.

– Как думаете, скоро оно сойдет? – Я надеваю шорты. Запихиваться обратно – настоящая пытка.

– Не знаю. Может занять пару часов, а может и пару дней.

– Пару дней? А как-то ускориться можно?

Она постукивает ручкой по планшету.

– Укол сработает быстрее, чем таблетка.

– Колоть придется в яйца? – Меня передергивает.

Она смеется.

– Господи, нет, конечно. Рука или ягодичная мышца подойдет.

– Тогда давайте.

Она достает шприц и колет в руку. Тут же яйца от этого не сдуваются, жечь не перестает. Если ЗППП хоть немного на это похожи, то мне такого точно не надо.

– Я могу идти?

– Пока да. Зайдите после огонька, а потом еще раз утром. Тогда будут готовы результаты анализа, хотя я уже почти уверена, что там все хорошо.

– Супер. Все понял.

– Увидимся через пару часов. – Она отдергивает шторку и идет к моему новому другу. Проверяет его аппараты и похлопывает по плечу. – Все, Майкл. Можешь вставать.

Он выглядит уставшим и смущенным, пока с него убирают все трубки.

– Идешь на огонек? – спрашиваю я его.

Он спускает ноги с кровати, смотрит в пол.

– Мне, наверное, нельзя.

Сестра бросает на меня злой взгляд; видимо, я сильно усложнил ей жизнь.

– Сегодня последняя ночь. Будут давать банановые лодочки. Приходи! – Я выдавливаю свою самую очаровательную улыбку.

Майкл поднимает на Дебби взгляд.

– Можно?

Она сомневается.

– Не знаю, насколько это хорошая идея. Тебе надо отдохнуть, если хочешь завтра поучаствовать в игре.

Он только кивает, наверное, другого и не ожидал. Длинные волосы падают и прикрывают лицо. У него долговязая фигура, через пару лет он может стать высоким и широкоплечим. Грустный настрой – показатель того, что вот-вот начнутся меланхоличные подростковые годы. Хотя в его случае меланхолия оправданна.

– Мы же там просто сидим. Никаких активностей.

Я вижу, что она сомневается, отпускать его или нет. А Майкл смирился.

Пробую в последний раз.

– Я не дам ему бегать.

– Дай нам минутку, Майкл. – Дебби манит меня за собой пальцем, и я ковыляю за ней подальше, туда, где нас не будет слышно.

Начинаю говорить первым:

– Последний вечер. Он обязательно должен прийти.

Она трет лоб и закрывает глаза.

– Он здесь уже во второй раз на этой неделе. Он устал и прыгает выше головы. В прошлый раз я отправила его сразу в постель. Не признается ведь, если станет плохо. Захочет остаться до конца и ничего не пропускать.

– Он хорошо выглядит. Почему он здесь?

– У него нашли рак два месяца назад.

Так я его спонсор.

– Опухоль мозга, – говорю я.

Она удивлена.

– Это он вам рассказал?

– Он же поправится?

Дебби сжимает губы.

– Химиотерапию подвинули, чтобы он мог приехать сюда.

– Но она поможет, да? – Я думаю о мальчике, чтобы не думать о маме. О том, как ей было настолько больно, что она даже обнять меня не могла.

– Они надеются, что получится уменьшить размер опухоли до операбельного размера. Зря я это рассказываю…

Терпеть не могу такие расплывчатые ответы.

– Я ничего не скажу. – Я сую руки в шорты и морщусь, задев яйца.

Опухоли мозга коварны. Даже если все вырезать, Майкл вряд ли останется тем же человеком, а рак может вернуться.

– Пустите его на огонек. – Я бросаю на него взгляд. Он сидит на краю койки с таким выражением лица, будто ненавидит жизнь. – Он постоянно будет со мной. Представьте, каково быть настолько больным ребенком, что даже огонек для тебя испытание. А это ведь лучшая часть дня.

Я вижу, что Дебби сложно. Профессионал в ней хочет, чтобы Майкл отдохнул. Человек – чтобы повеселился. Если лечение не сработает, он может больше такого и не испытать.

– Я за ним присмотрю. Не дам ему перенапрягаться. – Когда вернусь в Чикаго, где у меня больше доступа к анкетам, надо будет изучить данные о его семье и их финансовом положении.

Дебби сомневается, но отпускает нас. Она возится с Майклом, будто он ее родной сын. Наш компромисс – я везу его в кресле, потому что он неустойчиво стоит на ногах. Он, конечно, не в восторге, но когда мы встречаемся с Рэнди и девочками, они начинают спорить, кто из них его покатит, и Майкл расслабляется.

Огонек проходит круто. Вожатые рассказывают истории. Мы едим угощения и обсуждаем завтрашний день. Дети делятся своими лучшими воспоминаниями о лагере. Многие говорят, что здесь почувствовали себя нормальными. Майкл держится, но под конец я замечаю, что ему сложно не засыпать. Тут же вожатая увозит его в домик – сонного, счастливого, с животом, набитым сладким.

К концу огонька боль в яйцах превращается в пульсирующий дискомфорт. Шорты все еще топорщатся, но мне сложно себя жалеть, зная историю Майкла.

Как и было сказано, захожу к сестре Дебби на обратном пути в домик. Ее все еще напрягает отек, но она говорит, это хорошо, что боль ушла. Когда я возвращаюсь в домик, там несколько старших вожатых играют в карты и пьют пиво, протащенное в лагерь контрабандой. Рэнди не видно.

Проверяю телефон в надежде, что Санни звонила. Нет, не звонила. Уже почти одиннадцать. Тусит, наверное, с Уродской Бородой и друзьями.

Связь то появляется, то пропадает, но у меня получается зайти в соцсети. Пока грузится, пялюсь на деревянные балки верхней полки. Было решено, что я не буду спать сверху, потому что кровать может не выдержать моего веса. Ничто не портит впечатления от лагеря, как падающий на тебя сверху друг. Со мной такое однажды приключилось, когда я был в летнем лагере в старшей школе. На дереве вырезаны имена. К некоторым добавили «был здесь». Есть надписи типа «такой-то + такой-то».

Впервые я потрогал женскую грудь именно в хоккейном лагере, когда в первый раз поехал как младший вожатый. Тогда мои заячьи зубы – спасибо тому, что я сосал в детстве палец, – начали исправлять. И под «в детстве» я имею в виду лет в десять, тогда я тщетно пытался избавиться от этой привычки. По словам отца, она появилась, когда мама умерла. Я не ходил к друзьям на ночевку, потому что существовал реальный шанс, что я проснусь с пальцем во рту. Я бы там же сдох от стыда.

Короче, девушка эта была немножко нелепой, но у нее были красивые ноги, и она круто играла в хоккей, так что она мне нравилась. Мы шли с озера в столовую, когда она увлекла меня с дорожки к огромным