Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

Чихачов глянул чуть свысока и вдруг улыбнулся улыбкой прежнего мальчишки-кадета:

— Это ты не дружил ни с кем, Ладыженский! Знаешь, как тебя звали за глаза? Мраморный истукан! Истукан и есть…

Улыбка погасла, и Игнатий серьёзно произнёс:

— Помнишь, как из бани шли и на гвардейцев напоролись? Нас пятеро было. Кто-то фон Поленсу донёс, что драку я затеял… А меня ещё в декабре предупредили: ещё один рапорт — и всё, в матросы… Или ты думаешь, я без резонов бузить перестал? Волшебным образом вразумился? В общем, доложили капитану, что гвардейцев тех я забиячил, и из-за того драка случилась, а ты меня прикрыл. Фон Поленс тогда прямо сказал: «Быть бы вам, Чихачов, матросом, но старший кадет Ладыженский под присягой показал, что ссору затеяли не вы». А долг платежом красен, Алёшка…

Владимир появился в имении Порецких в воскресенье вечером. Филипп в сопровождении отца и мачехи неспешно гулял по парку, когда заметил мелькнувшие среди деревьев знакомые фигуры. От волнения и облегчения замерло сердце. Вернулись! Слава богу!

Но вскоре радость в душе Филиппа сменилась недоумением и тревогой. Владимир весело улыбался ему издали, но человек, шедший чуть позади графа, которого Филипп принял сперва за Алексея, оказался ему незнаком.

Это был мужчина лет тридцати смуглый, со смоляными волосами и пышными усами, правую щеку его пересекал длинный уродливый шрам. Взгляд, которым гость скользнул по лицам присутствующих, показался Филиппу напряжённым и встревоженным. Впрочем, Филипп на незнакомца почти не смотрел, впившись глазами в лицо Владимира. Тот меж тем приветствовал Андрея Львовича и княгиню, по обыкновению многословно и витиевато.

— Позвольте представить, моего близкого друга, Алексея Романовича Бекетова. — Владимир сделал широкий жест в сторону своего спутника, который в ответ поклонился чётко, по-армейски и щёлкнул каблуками.

И вновь Филиппу показалось, что представленный господин чем-то сильно взволнован.

Вопросы рвались с языка, но рядом были отец и Мария Платоновна, и приходилось, стиснув зубы, слушать болтовню графа о великолепных легавых собаках, купленных в столице, о встрече с приятелем, ради которого он ездил в Санкт-Петербург, о последнем письме, полученном от батюшки, и прочей ерунде. Молчаливый господин Бекетов с первого же взгляда вызвал у Филиппа несвойственное ему обычно чувство — необъяснимую, глухую неприязнь.

Наконец, отец, очевидно поняв, что молодым людям хочется поговорить о своём, увёл жену в дом, и они повернули в сторону леса. От напряжения у Филиппа свербила рана, но он выждал, пока отец отойдёт на достаточное расстояние, прежде чем задать вопрос, который так волновал его:

— Что с Алексеем? Где он?

— Алексей покинул мой дом две недели назад. Куда направляется — не сказал, просто попрощался и ушёл, даже коня взять не пожелал. — Владимир говорил легко и беззаботно, а Филиппу показалось, что небо падает на голову.

Он на мгновение зажмурился, болезненно сморщившись, и яростно ударил кулаком по стволу ни в чём не повинного дерева, возле которого стоял. Рана в груди отозвалась резкой болью, перехватило дыхание.

— Так я и знал! Чувствовал! Он в Петербург отправился… Ну зачем?! Зачем он это сделал?!

От отчаяния выступили слёзы, Филипп резко отвернулся, чтобы спутники их не заметили, и вдруг услышал весёлый смех графа. С изумлением и гневом он обернулся к Владимиру.

— Филипп, — вдруг сказал Бекетов голосом Алексея Ладыженского, — я виноват перед тобой — хотел уехать не попрощавшись. Ты простишь меня?

Несколько секунд Филипп глядел в знакомые тёмно-синие глаза на незнакомом смуглом лице, и они бросились друг другу в объятия…

— Нет, ну правда же я его здорово замаскировал? — смеялся Владимир, когда, вдоволь наобнимавшись, они продолжили свою прогулку. — Сперва хотел крестьянина из него сотворить. Тогда бы уж он точно мог жить, не вызывая ничьих подозрений, но, увы… можно обклеить его бородищей до самых глаз, обрядить в сермягу и лапти, но что прикажете делать с руками?

Владимир кивнул на тонкие узкие ладони Алексея с длинными изящными пальцами:

— Этаких рук у холопов не бывает… Пришлось творить смоленского дворянина Алексея Бекетова тридцати двух лет от роду — был у меня когда-то такой знакомец. Кстати, похож вышел.

— Как вы здорово придумали, господа! — От счастья, от накатившего облегчения Филипп словно опьянел слегка. Ему хотелось смеяться и прыгать.

Алексей взглянул на него грустно:

— Мне больше незачем возвращаться в столицу, отец умер три недели назад…

Филипп замер, а Алексей продолжал:

— Теперь моя цель — отомстить за отца, а для того надобно быть на свободе.

— Он поживёт пока в моём доме, — Владимир сиял, как начищенный сбитенник. — Это отличный выход! Кому придёт в голову искать его подле меня? Я ж не был знаком с ним в той, предыдущей, жизни. А личина — сам видишь — и заимодатели не признают! — И он оглядел Алексея с гордостью художника, представляющего зрителям своё любимое творение. 64

* * *

Если бы кто-то мог наблюдать с небес, он увидел бы той ночью странное действо… В самый глухой и поздний час из окна старого барского дома выскользнула смутная тень. Бесшумно, точно призрак, она пробралась на задворки и скрылась за воротами конюшни. Минуло несколько минут, и тёмная фигура осторожно вывела осёдланную лошадь.

Стук копыт, гулко и коротко прозвучавший в ночной тишине, мог бы убедить случайного наблюдателя, что тень не была привидением, но созерцателей в столь позднюю пору вокруг не случилось, и всадник скрылся никем не замеченный.

Примерно час спустя человек в плаще до пят тихо подъехал к другому дому, спешился, привязал коня в густой тени ночного парка. Неслышно, будто виде́ние, вырвавшееся из тревожного сна, пересёк задний двор и остановился у дерева, росшего возле самой стены. Поколебавшись секунду, он легко, как кот, взобрался по разлапистому стволу на пологую толстую ветку, а с неё — на балкон второго этажа и скрылся внутри.

Прошло немало времени, прежде чем он показался вновь. Выглянувшая некстати луна могла бы вновь смутить тайного наблюдателя, заронив подозрение, что загадочный господин всё-таки поднялся из гроба — таким бледным, совершенно неживым казалось его лицо, и такими пустыми были глаза. Однако луна этой ночью так и не появилась.

* * *

Прошло ещё дней пять, Алексей и Владимир приезжали ежедневно. Каждую неделю Филиппа навещал доктор Либерцев. Всякий раз он повторял, что в его практике это первый случай, чтобы столь серьёзная рана заживала так быстро, но сесть в седло пока не позволял.

И вот в последних числах мая Пётр Матвеевич, наконец, объявил, что более в его услугах Филипп не нуждается и может возвращаться к своему обычному образу жизни.

Затворничество так надоело Филиппу,