Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

Из шалаша вышел человек, совершенно непохожий на крестьянина или охотника — тёмный неприметный камзол, на боку шпага, бритое лицо — ни бороды, ни усов. Он повесил над огнём котелок и подложил в пламя хворосту.

Из лачуги показался второй, похожий на первого точно брат-близнец.

— Эй, Жак, — сказал по-французски второй, — сходи за водой.

— Пусть идёт Гийом, — отозвался первый на том же языке. — Дрыхнет круглые сутки, скоро все бока себе отлежит.

— Долго нам здесь торчать? — Второй присел возле костра и, достав нож, стал строгать какую-то палку. — Не комары, а вурдалаки… Интересно, есть в этой гнусной стране хоть что-нибудь приятное? — продолжил он, с остервенением хлопнув себя по щеке. — Одни только грязь, болота и комарьё!

— Женщины! — осклабился первый.

— Что ты понимаешь в женщинах! — В голосе второго послышалось презрение. — Тебе лишь бы подешевле, а остальное неважно, будь она даже страшнее чумы с холерой!

— Ничего, я не из пугливых! — Первый заржал и хлопнул приятеля по спине. — И потом, мне ж на них не любоваться, а устроены все едино!

— Куда Марсель запропастился? — Как видно, второй не склонен был поддерживать сальную тему. — Ушёл до рассвета. Пора бы уж воротиться…

— Вернётся, никуда не денется. Только боюсь, нам долго тут комаров кормить. Объект, похоже, дома засел — обделанные панталоны сушит. Покуда не высушит, не появится. Когда-то теперь до него доберёмся… И как нас угораздило скопом промахнуться? Как заговорённый. Четыре пули — и все мимо! Только шляпа и досталась…

— А я говорил, надо по коню стрелять! Или мы вчетвером с двумя бы не справились? У нас лавочники со шпагой искуснее обращаются… — Француз презрительно сплюнул, поднялся и ушёл в хижину.

Тихо, стараясь не шуметь, Алексей отполз вместе с собакой назад и, пригибаясь, поспешно скрылся за деревьями.

* * *

Когда Алексей объявил друзьям, что должен съездить на несколько дней в Петербург, Филипп тревожно вскинулся:

— Зачем? Что ты хочешь? Ты уверен, что тебя никто не узнает?

— Мне нужно встретиться с одним человеком. — Он постарался принять беззаботный вид. — Обещай, что до моего возвращения не станешь выезжать из имения.

— Что за человек? Он не донесёт на тебя в Тайную?

— Не донесёт. Вот уж в этом я уверен! — Алексей криво усмехнулся.

— Не хочешь рассказать, что задумал? — Владимир смотрел на него очень внимательно.

— Расскажу, когда вернусь, — пообещал Алексей. — «Если вернусь», — поправился он мысленно.

В Петербург Алексей приехал к вечеру. Остановился в герберге «Красный кабачок», поужинал и отправился к своему бывшему дому. 68

Маленький отцовский домик на Большой Луговой покинуто темнел окнами. У Алексея защемило сердце. Он быстро прошёл мимо и, дойдя до конца квартала, завернул в питейное заведение, торчавшее среди пустыря одиноким гнилым зубом. Два года назад во время сильного пожара выгорел весь расположенный вокруг небогатый квартал, где ещё с петровских пор ютились немцы-мастеровые и осевшие в столице пленные шведы. А кабак отчего-то уцелел.

Заказав чарку водки и круг жареной колбасы, Алексей пристроился у окна и стал ждать. В бледных июньских сумерках весь прилегавший к кабаку пустырь был как на ладони.

Спустя примерно час в заведение вошёл старик-слуга с корзиной в руках и направился к кабатчику. Алексей поднялся и вышел. Немного постоял на крыльце, поозирался вокруг, точно не вполне понимая, куда ему идти, и пошатываясь, побрёл в сторону отцовского дома. Но дойдя до ближайшего строения, свернул за угол и остановился.

Старик появился минут через десять и, с трудом переставляя ноги, заковылял в сторону Алексея. Когда он поравнялся с ним, тот, качаясь, вышел наперерез и, словно вознамерившись падать, ухватился за старика.

— Аким, — быстрой скороговоркой зашептал Алексей, — это я, Алёша. Как пробьёт полночь, приходи на Среднюю набережную, возле лавки купца Федосеева, я ждать буду.

И, оттолкнув обомлевшего слугу, он невнятно забормотал себе под нос и побрёл в обратную от дома сторону, старательно выписывая ногами кренделя.

К лавке купца Федосеева Алексей отправился не сразу. Сперва понаблюдал издали, как, пугливо озираясь, подошёл старик, и лишь убедившись, что за ним никто не идёт, приблизился сам.

В мутном свете июньской ночи старый слуга с боязнью всматривался в Алексея, не смея поверить, что это он.

— Что, Аким, — Алексей невольно улыбнулся его изумлению, — вовсе не похож?

— Что ты, Олёшенька, ты ж этакой красавчик был, а таперича чучело страхолюдное, прости господи!

— Это хорошо, — кивнул Алексей. — Раз ты не узнал, прочие и подавно не признают. Что дома, Аким?

— Беда, батюшка… Сидят аспиды ядовитые, каркадилы вавилонские, уж второй месяц — ровно хозяева заправляют: водку пьют, лаются непотребно, в кабак меня гоняют. Тебя, голубь мой, караулят. Вот уловим, говорят, твоего барина — и на дыбу его. — Голос Акима задрожал.

Алексей обнял его за плечи:

— Ничего, Акимушка, бог даст — не поймают. Скажи, а в кабинете у батюшки обыск делали?

— Искали, как Фёдор Романыча арестовали, из ящиков бумаги все повывернули… Какие забрали, а прочие так пошвыряли, я прибирал опосля…

— А тайное отделение нашли?

— Не ведаю, батюшка. На полу токмо ящики валялись…

— Значит, не нашли. Если б сыскали, навряд стали бы секрет обратно запирать. — Алексей задумался.

Риск, конечно, огромен, но невыносимо вечно жить на хлебах у Владимира. Мысль об этом стыдом обжигала скулы. В потайном отделении лежали все сбережения отца и бумаги. Ах, только бы всё это оказалось нетронуто!

— Аким, мне помощь твоя надобна. — Он, наконец, решился и посмотрел на старика. — Фискалы твои по ночам спят или стерегут как полагается?

— По-разному, Олёшенька. Коли зелья хмельного упьются, бывает, и дрыхнут всю ночь без задних копыт.

— Значит, так: вот тебе пятиалтынный — с утра, как на рынок пойдёшь, заглянешь к аптекарю, купишь пилюль снотворных и вечером им в водку штук пять добавишь. К полуночи, как уснут, отопрёшь мне дверь с чёрного хода. Ежели мне являться нельзя — в батюшкином кабинете, в том окне, что на улицу смотрит, поднимешь штору до половины. Я тогда к дому и приближаться не стану. Всё уразумел?

— Уразумел, Олёшенька. — Слуга вздохнул горестно.

— Ну, Аким, пойду я. — Он быстро поцеловал старика в сухую сморщенную щеку и спешно зашагал прочь, стараясь не оглядываться.

* * *

Медикус Лесток квартировал в небольшом флигеле, что вплотную примыкал к Смольному дому, где обретался двор опальной цесаревны.

— Доложи господину Лестоку, что его желает видеть князь Филипп Андреевич Порецкий, — приказал Алексей лакею, открывшему дверь.

Слуга скрылся, Алексей огляделся вокруг. Передняя была образчиком утончённого изящества в узде ограниченных средств. Камчатые обои перемежались деревянными панелями, драпировки портьер заметно уступали по