Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

— Чем обязан чести видеть ваше сиятельство? — послышалось сзади, и Алексей быстро обернулся.

Увидев его, Лесток остановился. Любезная улыбка мгновенно полиняла.

— Вы не князь. — Француз окинул его цепким внимательным взглядом.

— Нет, — согласился Алексей. — Меня зовут Алексей Бекетов.

— Что вам угодно, сударь?

— Я пришёл предложить вам сделку.

— Вы ошиблись адресом, молодой человек, я медик, а не коммерсант, — презрительно бросил Лесток и повернулся к выходу.

— Не торопитесь, сударь, — проговорил Алексей как-то так, что хозяин вдруг передумал уходить и обернулся. — Полагаю, моё предложение вас непременно заинтересует.

Несколько мгновений они глядели друг другу в глаза.

— Проходите, — буркнул, наконец, Лесток, и Алексей следом за ним вошёл во внутренние покои.

— Ну? Кто вы такой и что вам надо?

— Я знаю, что вы организовали несколько покушений на жизнь князя Порецкого, — без предисловий начал Алексей. — И знаю, почему вы это делаете. Предлагаю соглашение: вы оставляете князя в покое, а я служу вашим тайным интересам верой и правдой.

— Однако… — Кажется, Лесток на время утратил словесный дар. — Вы здоровы ли, юноша? Давайте-ка я вас осмотрю…

— Хорошо, объясню подробно. — Алексей вздохнул. — На балу у графа Миниха, что был дан в честь отъезда его сиятельства к войскам, князь случайно услышал ваш разговор с Её Высочеством, цесаревной Елизаветой Петровной. Вы предлагали Её Высочеству организацию комплота в её интересах, не так ли? Можете не отвечать, я и без того уверен, что прав. И князь сделался для вас опасным свидетелем.

— Чего вы хотите? — Лесток глядел исподлобья, напоминая хмурого бульдога.

— Я уже сказал: вы отзываете своих головорезов, а я служу вам не за страх, а за честь. Но если с головы князя упадёт хоть один лишний волос, я самолично отправлюсь в Тайную канцелярию, можете не сомневаться.

Лесток пренебрежительно пожал плечами, но в глазах Алексей заметил беспокойство:

— У вас нет никаких доказательств.

— Вы плохо знаете политический сыск, месье. Слову и делу государеву доказательства не нужны. Их сыщет Ушаков. 72

— Вы мне угрожаете?

— Нет. Я предлагаю вам свою службу. И поверьте, человека более заинтересованного в вашем деле вам не найти. — Алексей криво усмехнулся. — Впрочем, коли не пожелаете воспользоваться моими услугами — дело ваше. Навязываться вам в конфиденты я не собираюсь. Главное, чтобы вы оставили в покое моего друга. 73

— И как вы собираетесь мне служить? — В глазах француза мелькнула искра интереса.

— Как пожелаете. Я могу доставлять письма или вести тайные переговоры от вашего лица. Шпага моя тоже будет в вашем распоряжении. Не сомневайтесь, я стану служить со всей возможной рьяностью. Подобно вам, я желаю видеть на престоле Елизавету и готов рисковать ради этого.

Лесток хмыкнул с сомнением:

— Коли ваш приятель пересказал вам тот разговор в саду, вы должны знать, что моя легкоголовая пациентка даже слушать меня не пожелала…

— Он не пересказывал мне ваш разговор. Князь слишком щепетилен для этого… Что же до цесаревны — вчера не пожелала, нынче не пожелала, а завтра или послезавтра прислушается. Даже гранитные валуны обкатываются волнами, а крепче них только алмаз. Женское же слово подобно воску.

Помолчали. Искра интереса в глазах Лестока разгорелась до размеров костра, на котором вполне можно было поджарить небольшого барашка.

— И кто, кроме вас и вашего друга, знает о содержании того разговора в саду? — Голос француза сделался вкрадчивым и медоточивым, как перезревшее яблоко.

— Есть ещё человек. Полагаю, вы простите мне, что я не стану называть его имя. Кроме прочего, я изложил содержание разговора в письме на имя Ушакова. Об эпистоле той печься вам тоже ни к чему, она в надёжном месте. И ежели меня постигнет неожиданная смерть, неважно — отравлюсь ли я вдруг погаными грибами или же с адмиралтейской башни мне на голову кирпич внезапно свалится, послание то будет тут же вручено в руки его превосходительства. То же случится, ежели я, паче чаяния, исчезну без предупреждения.

Губы француза изогнула кривая усмешка, но в глубине глаз мелькнуло нечто, похожее на уважение.

— Вы предусмотрительный человек, сударь, я поразмыслю над вашим предложением.

— Поразмыслите. В течение суток плод ваших размышлений вы сможете оставить в трактире «Красный кабачок» в виде эпистолы на имя смоленского дворянина Алексея Бекетова. В дальнейшем я буду заглядывать туда каждую среду. Прощайте, сударь.

И Алексей, поклонившись, вышел.

* * *

Без четверти полночь Алексей стоял саженях в пятидесяти от отцовского дома. Портьеры в окнах кабинета были спущены, между ними не мелькал огонёк свечи, не ходили тени. Дом выглядел покинутым и одиноким.

Невдалеке на адмиралтейской башне пробило полночь. Сердце колотилось где-то в горле, удары его вторили колоколу. Алексей отделился от стены и быстро подошёл к дому с чёрного хода. Толкнул дверь, и она тихо, не скрипнув, отворилась, словно приглашая войти. Алексей шагнул внутрь. Во мраке коридора шевельнулась тень, гулко ударило и провалилось сердце. Он подался назад и схватился за шпагу.

— Это я, Олёша, — прошептал в темноте старик, и Алексей перевёл дыхание.

— Где они? — Собственный шёпот показался хриплым и незнакомым.

— В гостиной. Дрыхнут все трое.

— Аким, карауль здесь. Если вдруг кто проснётся — шуми, урони что-нибудь или разбей, чтобы я услышал. Всё, я пошёл…

И он легко и бесшумно взбежал по лестнице. Свечи не зажигал: во-первых, из окна лился неверный свет белой ночи, а во-вторых, в этом доме, где родился и вырос, он мог бы двигаться и с завязанными глазами.

В кабинете отца был порядок, видно, Аким прибрался. Алексей достал ящики бюро, сунул руку внутрь, нащупал заднюю стенку и нажал на невидимый глазу выступ в левой её части. Раздался тихий щелчок, и стенка сдвинулась внутрь и вбок, открыв за собой объёмное потайное отделение. Вытащив кипу бумаг и увесистый, приятно звякнувший кошель, Алексей сунул трофеи за пазуху, вернул панель и ящики на место. Выдохнул. Главное сделано…

Огляделся по сторонам. На низком столике у окна стояла шкатулка, в которой хранились драгоценности покойной матери. Алексей открыл ларец, но тот оказался пуст.

Исчезли тяжелый бронзовый подсвечник, тончайшего фарфора расписная китайская ваза и яшмовый письменный прибор. Должно быть, фискалы прошлись по дому и прихватили всё, что приглянулось.

Выйдя из кабинета, он проскользнул в свою комнату. В простенке между окнами стоял комод. Алексей улыбнулся ему — комод был старый друг, в детстве претерпевший от него немало. У чеканных медных накладок не хватало фигурных лапок, полированный бок