Грехи отцов. За ревность и верность - Анна Христолюбова

быстрый взгляд, точно проверял, смеётся Владимир или нет, — но он был мне, как друг. Преданный, будто собака. Никому не позволял на себе ездить, кроме нас с отцом. Мне ни шпор, ни уздечки с ним не надо было — голоса слушался. Порой казалось, что и слова понимал. 74

В тоне Алексея зазвучала тоска.

— Я всё думаю, что с ним теперь сталось? Где он нынче?..

— Его конфисковали вместе с домом?

— Кабы так… — Алексей вздохнул. — Нет, к сожалению, я сделал ужасную глупость — отправился на нём на поединок. Когда Филипп нашёл меня в лесу, Шардона рядом не было. Вероятно, его увёл мой противник.

Владимир заметил, как собеседник на миг зло сжал зубы.

— Шардон? — переспросил он. — Странная кличка для коня.

— Fleur de chardon — цветок чертополоха. Это я его так назвал. Он маленький забавный был… — По губам Алексея прошла непривычно ласковая улыбка. — Взъерошенный какой-то, нескладный. Грива коротенькая в разные стороны торчала, как колючки. — Мимолётная улыбка погасла, и лицо Ладыженского потемнело, точно его грозовыми тучами заволокло. — У нас был уговор с кабатчиком, который держит постоялый двор на двадцатой версте нарвского тракта, что схоронит убитого, а в уплату заберет его коня. Оставшийся в живых после дуэли должен был привести лошадь и рассказать, где лежит тело.

— Ну, коль этот прохвост тебя не хоронил, стало быть, и лошадь ему не полагается, — попытался пошутить Владимир, но Алексей, похоже, шутливого тона не заметил.

— Я, когда в себя пришёл, тоже в первую очередь о том подумал. Решил, оправлюсь от раны и съезжу к нему. А потом не до того стало… И к тому же, если на постоялом дворе были люди из Тайной, кабатчик наверняка понял, что пропавший в лесу покойник и неведомый мятежник — одно лицо. А не найдя тела, мог догадаться, что я не убит. Значит, появляться там опасно.

— Это тебе опасно, а я вполне могу посетить этот вертеп. — И Владимир улыбнулся заговорщицки.

* * *

Графиня глядела с ледяной учтивостью. Красивые брови чуть приподнялись, и Филипп с трудом сдерживал нервную дрожь.

— С каковой надобностью вы желаете видеть Елену? — Голос, красивый, звучный, был таким холодным, что Филиппу показалось, будто он, как в детстве, наглотался сосулек, и у него начинает болеть горло. Он невольно откашлялся.

— Я покорён красотой Елены Кирилловны и чаял в будущем просить её руки, — выпалил он, точно с колокольни на бумажных крыльях кинулся.

Зубы всё-таки предательски подло стукнули. Кажется, Тормасова заметила это, тень усмешки прошла по её губам.

— Сколько вам лет, юноша?

— Д-девятнадцать.

— Вы чересчур юны для брака вообще и для моей дочери особно.

Графиня встала. Филипп поднялся следом, чувствуя, что бледнеет.

— Сударыня, молодость — это изъян, который быстро минует. Позвольте мне ухаживать за Еленой Кирилловной.

— К чему, сударь? Я же ясно дала понять, что не одобряю вашего желания жениться на моей дочери.

— Но почему, сударыня? Я ничем её не обижу… я…

— Сожалею, сударь, что принуждена говорить это, но визитации ваши в мой дом нежелательны. Прощайте.

И, небрежно кивнув, графиня вышла из гостиной.

* * *

Спустя пару дней после разговора в конюшне, Владимир отправился встречаться с ушлым кабатчиком с Нарвского тракта. Алексей хотел было ехать вместе с ним, но граф уговорил не делать этого.

— Усы я тебе, конечно, приклеил, и шрам нарисовал — любо-дорого посмотреть. Но вряд ли ты сможешь скрыть свою заинтересованность, и разбойник насторожится. Так мы и правды, всего вернее, не узнаем, и подозрения возбудим. А один я уболтаю его без труда, вот увидишь.

И Алексей остался в Ожогино. Целый день не находил себе места, слонялся по дому, не мог ни читать, ни есть, ни спать, переходя от надежд к тоске и отчаянию, поскольку, вспомнив Шардона, он тут же вспоминал прежнюю жизнь, такую счастливую и покойную, казавшуюся когда-то скучной до зевоты. И, конечно, отца…

Владимир вернулся поздно вечером, и по непривычно хмурому лицу Алексей понял, что хороших новостей тот не привёз.

— Вертелся, как гадючий хвост, — граф улыбнулся смущённо, — всех выспросил. Жёнке кабатчиковой глазки строил, да так, что под конец боязно стало, как бы не пришиб он меня. В общем, коня привёл «рыжий немчура», кабатчик поперву удивился, отчего тот такого красавца себе не забрал, а потом понял — жеребец «бесноватый» оказался: к себе никого не подпускал, стойло едва не разнёс, конюха чуть до смерти не угробил. Ну да кабатчику такой дорогой конь и ни к чему был. Продал он его. На конную ярмарку в Ярославль отвёз и продал.

— Почему в Ярославль? — переспросил Алексей, бездумно глядя на выглянувший из-за леса серпик луны.

— Я так понял, боялся, как бы не опознал кто. Больно уж конь приметный — и порода, и масть редкая. Всё, что я смог узнать про покупателя — купил какой-то важный вельможа. Самого его кабатчик, ясное дело, не видал, но берейтор, что лошадей выбирал, сам не хуже барина был, в парике да позументе, и «лопотал по-басурмански».

И память о Шардоне заняла своё место в дальнем уголке души вместе с воспоминаниями об отце. Алексей запретил себе думать о них, понимая, что это отнимет последние силы.

«Не сейчас, — твердил он как молитву. — Потом, когда я научусь жить с этим, будет время и для памяти, и для скорби».

Теперь же Алексею требовалось как следует обдумать собственное положение. Мысль предложить себя на службу Лестоку пришла спонтанно. Пока, правда, осторожный француз не счёл возможным принять предложение, но Алексей на сей счёт не переживал. Пусть поразмыслит, взвесит все за и против. Глядишь, и решится… Думается, соратников у него не слишком много…

Гораздо больше смущало, что Елизавета Петровна, похоже, вовсе не рвалась занять трон. Алексей вспомнил всё, что когда-либо слышал о ней. Сплетен ходило предостаточно, но все они были, мягко говоря, одного толку — кто нынче желанный гость в алькове цесаревны, и долго ли ему там пребывать.

О ней говорили то с презрением, то с насмешкой, то с осуждением, почитая распутной дурочкой. Обсуждали амантов, подсчитывали долги, но Алексей ни разу не слышал ничего серьёзного, связанного её с именем. Что, если молва права и кроме амурных утех, танцев да нарядов Елизавету и впрямь ничто не увлекает? Ведь за четырнадцать лет, что миновали со дня смерти Петра, его дочь даже не попыталась заявить права на престол.

Следующее место в раздумьях занимал его враг. Здесь дело обстояло не лучше. Как его разыскать? Алексей не знал ни имени этого человека, ни фамилии, Шульц в беседе с Владимиром назвал его бароном. Изрядная примета,