Изгнанная с ребёнком. Попаданка, ты сможешь! - Анна Кривенко

Когда свернула в поворот к кухне и появилась в поле зрения спорящих, в меня тут же устремился озлобленный и испепеляющий взгляд. Если бы взоры могли убивать — от меня осталась бы только горстка пепла на коврике.

Зинаида стояла в дверях, выпрямившись, как шпиль храма. В руке — полотенце, сжатое с такой яростью, что казалось, сейчас затрещит ткань. Так смотрят женщины, которых предали.

А рядом стоял Дмитрий. Не в такой позе, конечно. Как ни странно, он выглядел предельно спокойным — немного измученным, мрачным, но непоколебимо спокойным. В глазах читалась твёрдость — как у того, кто уже всё решил и теперь готов принять любые последствия.

— Доброе утро, — сказала я, и мой голос прозвучал слишком задорно для такой обстановки.

Зинаида даже не кивнула. Дмитрий повернулся и мягко улыбнулся.

— Доброе утро, Полиночка. Иди, присядь. Мы уже почти закончили.

Но продолжился длительный монолог Зинаиды. Ледяной, колючий, как февральский ветер. Она не говорила, а жалила словами.

— Я не стану говорить, что ты ошибаешься, Димочка, — холодно произнесла она напоследок, всё ещё не сводя с меня глаз. — Просто когда-нибудь ты проснёшься и поймёшь, что погубил всю свою жизнь ради той, кто этого недостойна. Но тогда будет слишком поздно.

Я опустила глаза не потому, что устыдилась, а просто потому, что стало неловко.

Дмитрий стоял, не шелохнувшись.

— Полина появилась не вчера, — жёстко произнёс он. — Я искал её всю жизнь и нашёл. Она — моя судьба.

Слова его были простыми. Но в этой простоте звучала такая решимость и такая любовь, что мне пришлось вдохнуть поглубже, успокаивая сердце.

Зинаида отвела взгляд и бросила полотенце на стол.

— Что ж. Тогда я собираю вещи и сегодня же уезжаю. Не хочу мешать вашему счастью.

Последнюю фразу она бросила с издёвкой.

— Вы не мешаете, — тихо сказал он. — Просто мы поедем вдвоём. Так будет лучше и проще для всех нас.

Я не вмешивалась. Хотела — но не вмешивалась. Потому что знала: в этом разговоре любое моё слово только навредит. Всё, что я могла, — стоять в стороне и стараться отгонять жгучее чувство вины.

Зинаида ушла молча, оставив после себя дикий холод в воздухе.

Дмитрий подошёл ко мне и взял за руки.

— Прости. Я не хотел, чтобы ты это слышала. Но не вышло.

— Лучше услышать, чем догадываться, — выдохнула я. — Ты уверен в том, что ты делаешь?

Он кивнул.

— Полностью. Гораздо безопаснее для всех нас будет путешествие вдвоём. Мы начнём всё заново, безо всякой оглядки.

Некоторое время мы стояли молча. Потом я положила голову ему на грудь. Он гладил меня по волосам, а я думала: сколько же мужества нужно, чтобы оставить всё своё прошлое ради любви….

Завтрак мы поглощали вдвоём. Тихо, осторожно — будто боялись спугнуть эту хрупкую тишину.

Потом я поднялась наверх, разбудила Серёжу, переодела его и накормила. Когда вернулась, Дмитрий ждал с десертом.

Я взяла свою чашку чая и села рядом.

— Ну что? — сказал он с чуть смущённой улыбкой. — Будем собираться немедленно?

— Хорошо, — кивнула я. — Нам действительно нужно поторопиться.

Неужели именно сегодня я перелистну следующую страницу своей новой, удивительной жизни?

Глава 42 Церемония…

Мы собрали вещи быстро, без суеты и без оглядки. Дмитрий был решителен, и его спокойствие передавалось мне. Серёжа всё ещё не осознавал, что в очередной раз мы отправляемся в путь в попытке начать жизнь по-настоящему.

К вечеру мы поймали дилижанс. Он скрипел, трясся на поворотах, качался, будто старый корабль на волнах. Мы переезжали из города в город, стараясь не задерживаться, выбирая маршрут не самый прямой, но надёжный. Главное — не дать себя найти. Не оставить следа.

Остановились в неприметном городке у океана. Он больше походил на большой посёлок — ни суеты, ни густонаселённых улиц, но и не настолько маленький, чтобы кто-то задавал лишние вопросы. Здесь можно было раствориться, стать частью пейзажа, как рыбаки на рассвете или дети, гоняющие мяч по пустырю.

Назвались мы новобрачными. Имена оставили те же — Полина и Дмитрий, но фамилию сменили. Теперь мы были супруги Мореновы. Простая, звучная фамилия, не вызывающая ассоциаций. Мореновы — как будто всегда жили у моря.

Комнатку сняли недалеко от центра, в старом, но уютном двухэтажном доме с облупившимися ставнями и узкой винтовой лестницей. Комната была небольшая, но светлая — два окна, одно из которых выходило прямо на узкий переулок, а другое — на крыши домов, за которыми синими бликами мерцало море.

Пол был деревянный, местами поскрипывал, но воздух был чистый, пах солёной влагой, и вечером, когда заходило солнце, вся комната заливалась мягким янтарным светом. За не очень большие деньги мы получили место, где впервые за долгое время было по-настоящему спокойно.

Дмитрий почти сразу нашёл работу. Он был отличным специалистом, умел говорить, слушать и быстро ориентировался в бумагах. Его взяли секретарём в местное управление. Не самая престижная должность, но стабильная, с аккуратной зарплатой и предсказуемыми обязанностями. А главное — без опасных людей вокруг.

Я же познакомилась с соседями. Тётка по имени Агнесса — пухлая, весёлая женщина с курчавым котом и страстью к пирогам — сразу пригласила нас на чай. Остальные тоже приняли тепло: молодая пара с двумя детьми напротив, старичок-сапожник внизу, и даже молчаливая девочка, которая каждое утро кормила голубей у фонтана.

Никто не сомневался: мы — обычная молодая семья. Супруги. Ребёнок. Всё как положено.

По вечерам мы гуляли по набережной. Серёжа тянул ручки к небу и хохотал, когда в воду пикировали чайки. Он смеялся так заразительно, что даже прохожие улыбались. Мы с Дмитрием держались за руки, молчали, слушали шум прибоя. Иногда возлюбленный что-то шептал мне на ухо — глупости, нежности — и я думала: если существует счастье, то, пожалуй, это оно.

Но где-то в глубине всё равно жила тревога: если бы не одно «но»…

Если бы не постоянный страх быть узнанными, схваченными, возвращёнными в тот мир, от которого мы сбежали. Это отравляло даже самые светлые мгновения.

А ещё… Дмитрий держал между нами дистанцию.

Он не спал со мной. Не потому, что не хотел — я это чувствовала — а потому что не мог себе позволить. Принципы, вбитые с юности, не позволяли делать до брачной церемонии, которая пока была нам недоступна.

И я где-то его понимала.