Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

— Ты сумасшедшая.

— Твоя сумасшедшая.

Мы сидели, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьётся рядом с моим.

Живое. Свободное. Наше.

* * *

На следующий день мы пошли в полицию. Андрей — в чистой рубашке, с перевязанной рукой. Я — рядом, с шиной на пальце.

Капитан Родионов нас принял. Слушал, записывал. Андрей рассказывал всё — про Шамана, про свои дела, про то, как меня похитили. Не скрывал, что нарушал закон. Но настаивал: Шамана убил не он. Шамана убили его же люди в перестрелке. Это была ложь, но Родионов поверил. Или сделал вид.

— Вы понимаете, что вам грозит тюремный срок? — спросил капитан.

— Понимаю, — ответил Андрей.

— Вы готовы сотрудничать со следствием?

— Да.

— Вы назовёте имена?

— Все, которые знаю.

Родионов отложил ручку.

— Это смягчит вашу участь. Но не освободит от ответственности.

— Я готов.

Он подписал бумаги. Андрея повели в камеру — временно, до суда. Я осталась в коридоре.

— Вы его девушка? — спросила старший лейтенант Ковальчук.

— Да, — сказала я.

— Вы знаете, кто он?

— Знаю. И люблю.

Она покачала головой.

— Странная любовь.

— Нормальная. Просто трудная.

Я вышла на улицу. Серое небо, холодный ветер. Жизнь продолжалась.

Но без него она была пустой.

* * *

В последующие недели я жила между университетом, работой в аптеке (дневные смены, Алла Борисовна пошла навстречу) и СИЗО. Я приносила Андрею передачи — книги, тёплые носки, письма. Мы виделись раз в неделю, через стекло. Говорили по телефону, сжимая трубку так, что пальцы белели.

— Ты не устала? — спросил он однажды.

— Устала. Но я с тобой.

— Тебе не обязательно приходить.

— А я хочу.

Он улыбался. Я видела, как он худеет, как темнеют круги под глазами. Но в его взгляде оставалась жизнь. Огонь, который я полюбила.

Я готовилась к суду. Нашла адвоката — по рекомендации Сергея. Пожилой, умный, с грустными глазами. Он сказал, что у Андрея есть шанс на условный срок, если он даст показания на всех, кого знает.

— Но он должен рассказать правду, — сказал адвокат. — Всю правду.

— Он расскажет, — ответила я. — Он устал врать.

* * *

За день до суда я пришла к нему на свидание.

— Боишься? — спросил он.

— За тебя — да. За себя — нет.

— Ты сильная.

— Ты научил.

Он прижал ладонь к стеклу. Я прижала свою.

— Юля, — сказал он. — Что бы ни случилось — не жалей. Я не жалею.

— Я тоже.

— Ты — лучшее, что было в моей жизни.

— И ты.

Мы смотрели друг на друга. Время остановилось.

Потом охранник сказал, что время вышло. Я положила трубку, вышла на улицу.

Завтра — суд.

Завтра решится наша судьба.

Я была готова. Мы были готовы.

Глава 14

После того как Андрей сдался полиции, жизнь превратилась в ожидание. Я ходила на пары, сдавала зачёты, но всё делала на автомате. Мысли были там — в следственном изоляторе, где он ждал суда. Мне разрешали свидания раз в неделю. По пятницам. Я приходила, садилась напротив стекла, брала трубку.

— Как ты? — спрашивала я.

— Жив, — отвечал он. — Рука почти зажила.

— Ты ешь нормально?

— Кормят. Не жалуйся.

— Я скучаю.

— Я тоже.

Короткие фразы, пустые взгляды. За стеклом он выглядел чужим — в тюремной робе, с коротко стриженными волосами. Но глаза были те же. Серые, стальные. Мои.

— Юля, — сказал он в последнее свидание перед судом. — Что бы ни случилось, не плачь. Хорошо?

— Не обещаю.

— Постарайся.

Я постаралась. Но слёзы всё равно пришли, когда я вышла на улицу. Я стояла у ворот СИЗО, смотрела на серое небо и думала о том, что завтра решится его судьба. И моя тоже. Потому что я уже не могла быть без него.

* * *

Суд назначили на середину ноября. Я пришла за час до начала — в чёрном платье, с шиной на пальце (палец ещё не сросся). В зале было много людей: журналисты, полицейские, какие-то женщины в дорогих шубах — наверное, жёны тех, кого Андрей сдал. Я села на скамейку для публики, сжала в кармане пузырёк валерианки.

Капитан Родионов подошёл ко мне.

— Держитесь, — сказал он. — Он пошёл на сделку. Срок будет небольшой.

— Сколько?

— От года до двух. С учётом сотрудничества — скорее, полтора.

Я кивнула. Полтора года. Пятнадцать свиданий. Восемнадцать месяцев. Это не вечность. Но когда любишь — даже день без человека кажется вечностью.

— Спасибо, — сказала я. — За то, что поверили.

Родионов пожал плечами.

— Я не верю. Я просто делаю свою работу. А он... он не похож на зверя. Хотя звери бывают разными.

Он отошёл. Я осталась одна. В зал начали заходить остальные. Адвокат Андрея — молодой, энергичный, в дорогом костюме — кивнул мне: «Всё будет хорошо». Я хотела верить.

Потом завели его.

Он шёл в сопровождении конвоиров. В той же тюремной робе, с аккуратно зачёсанными волосами. Похудевший, бледный, но с тем же стальным взглядом. Увидел меня, кивнул. Я кивнула в ответ. Наши глаза встретились, и на секунду мне показалось, что мы снова одни — в убежище, на крыше, в подсобке аптеки. Никого вокруг. Только мы.

Его посадили на скамью подсудимых. Он сел ровно, положил руки на колени. Не смотрел по сторонам — только на судью.

Судья — женщина лет пятидесяти, с усталым лицом и острыми глазами — зачитала обвинение. Участие в преступной группе, незаконное хранение оружия, нанесение тяжких телесных повреждений. Убийство — не вменялось, потому что не было доказательств. Я выдохнула. Это был хороший знак.

Андрей признал вину частично — только то, что нельзя было отрицать. Он говорил тихо, но внятно. Смотрел на судью, не отводя глаз.

— Я не был лидером группировки, — сказал он. — Я выполнял приказы. Я не хотел, но у меня не было выбора. Когда я понял, что втянут в это по уши, я начал искать выход. Я нашёл его. Я сдал всех, кого знал. Я готов понести наказание.

Адвокат говорил долго, убедительно. О сотрудничестве со следствием, о разоблачении преступной группировки Шамана, о том, что Андрей действовал под давлением и в состоянии необходимой обороны. Он привёл показания свидетелей — в том числе мои. Я писала, что Андрей спас меня от Шамана, что он не убивал невинных, что он заботился обо мне и о моей маме.

Прокурор требовал пять лет. Судья слушала, кивала. Я смотрела на её лицо и пыталась угадать, что она решит. Но оно было непроницаемым.

Потом дали слово Андрею.

Он встал,