Успокоительный сбор. Валерианка для танка - Екатерина Мордвинцева

день. Слесарь в автосервисе на въезде в город. Хозяин — дядька лет шестидесяти, бывший военный, с седыми усами и тяжёлым взглядом — взял его без вопросов. Посмотрел на руки, на осанку, сказал:

— Работать умеешь. Оформляйся.

— Спасибо, — ответил Андрей.

— Только без драк, — добавил хозяин. — У нас тихо.

— Без драк, — пообещал Андрей.

Я устроилась в аптеку на центральной улице. Маленькую, провинциальную, с тётей Зиной за прилавком и запахом валерьянки в воздухе. Тётя Зина оказалась похожа на мою лаборантку из универа — такая же говорливая, добрая, с вечными пирожками в сумочке и с привычкой называть всех «деточка».

— Девушка, вы откуда? — спросила она, рассматривая меня поверх очков.

— Из столицы, — сказала я, стараясь выглядеть дружелюбно.

— А чего к нам? — она наклонила голову, как воробей.

— От людей прячусь, — пошутила я. — Шучу. Люблю море.

Тётя Зина не поняла шутку, но улыбнулась. Протянула мне халат.

— Носите, деточка. Не новый, но чистый. А вечером пойдём ко мне — пирогов дам. Мужу вашему передадите. Худой он у вас, кормить надо.

— Спасибо, — ответила я. И подумала: «Муж». Как странно и сладко звучит.

Работа в провинциальной аптеке оказалась спокойной. Никаких ночных смен, никаких бандитов с битами, никаких раненых мужчин, падающих с неба. Только бабушки за давлением, мамочки с детьми, редкие пенсионеры за корвалолом. Я расставляла лекарства, отпускала рецепты, советовала что-то от кашля и насморка.

Постепенно я привыкала к нормальной жизни. К тому, что никто не следит за тобой. К тому, что можно выйти на улицу и не оглядываться. К тому, что спишь спокойно — почти спокойно — и просыпаешься не от крика, а от солнечного света.

* * *

Первые недели были странными. Я просыпалась по ночам от любого шороха — скрип половицы, шум ветра, далёкий лай собаки. Вскакивала, хваталась за подушку — там раньше лежал пистолет. Андрей просыпался следом — он всегда просыпался, когда я шевелилась. Обнимал, прижимал к себе, шептал в темноту:

— Тише. Это ветер. Или кошка. Или соседская дверь. Никто не придёт.

— Я боюсь, — шептала я, хотя уже сама не понимала, чего именно боюсь. Прошлого? Будущего? Или того, что счастье кончится?

— Не бойся. Я рядом.

— Ты не сможешь быть рядом всегда.

— Смогу. Обещаю. — Он гладил меня по голове, и его пальцы — шершавые, с въевшейся масляной грязью — успокаивали лучше любой валерианки.

Я засыпала. Сны стали реже. Кошмары — тише. Сначала мне снился подвал, Шаман, клещи, ломающие палец. Потом — всё реже. Через месяц я перестала вздрагивать от хлопков дверей. Через два — начала спать без пижамы, в которой раньше пряталась, как в броне. Через три — впервые за долгое время увидела во сне не кровь, а море.

Он лечил меня. Молча, терпеливо, каждую ночь. Не словами — присутствием.

* * *

Осень сменилась зимой. В Приморске выпал снег — пушистый, белый, какого я не видела в городе. Городской снег быстро таял, превращался в серую слякоть. А здесь — лежал неделями, искрился на солнце, укрывал крыши и деревья.

Мы гуляли по набережной, дышали морозным воздухом, покупали горячие пирожки у бабульки с тележкой. Андрей замечал каждую мелочь: как снежинки тают на моих ресницах, как я сосу горячий чай из стаканчика, как смеюсь, когда он пытается слепить снежок здоровой рукой — рана зажила, но плечо всё ещё побаливало.

— Ты счастлива? — спросил он однажды, когда мы сидели на скамейке, смотрели на замёрзшее море.

— Очень, — ответила я. И не соврала.

— Не врёшь?

— Не вру. — Я повернулась к нему. — А ты?

Он помолчал. Смотрел на горизонт, где серое небо встречалось с серой водой.

— Я счастлив, когда ты рядом, — сказал он наконец. — Остальное — не важно. Я не умею быть счастливым просто так. Но с тобой — учусь.

— Это прогресс, — улыбнулась я.

— Терапия даёт результаты.

Я рассмеялась. Он поцеловал меня — в щёку, холодную, раскрасневшуюся на ветру.

— Я люблю тебя, — сказал он.

— Я знаю.

— Скажи.

— Я люблю тебя.

Мы сидели на скамейке, обнявшись, и я чувствовала, как его сердце бьётся ровно, спокойно. Не сердце Танка — сердце моего мужчины.

* * *

Весной он начал странно себя вести. Уходил рано, возвращался позже обычного, что-то прятал в гараже. Я слышала, как он возится там по вечерам — что-то строгает, склеивает, перебирает. Я не спрашивала — научилась доверять. Но любопытство грызло.

Однажды за ужином я не выдержала.

— Ты что-то задумал, — сказала я, откладывая вилку. — Я знаю. У тебя масло за ушами.

— Ничего, — ответил он слишком быстро и слишком спокойно.

— Врёшь.

— Не вру.

— Глаза бегают. Ты смотришь в окно, когда говоришь.

— У тебя бегают, — парировал он.

— Андрей.

— Юля, — он вздохнул, поставил кружку с чаем. — Не спрашивай. Пожалуйста. Скоро сам всё увидишь.

Я замолчала. Но внутри зажглась искра предвкушения. Он что-то готовил — что-то важное. Я чувствовала.

* * *

Это случилось в субботу. Дождь лил с утра — тёплый, весенний, с запахом земли и моря. Мы сидели дома, пили чай с вареньем — клубничным, маминым, она прислала банку с оказией. Андрей был какой-то нервный — ёрзал на стуле, смотрел на меня, отводил взгляд, трогал карман куртки.

— Андрей, что с тобой? — спросила я, не выдержав.

— Ничего.

— Врёшь. Ты как на иголках.

— Юля... — Он встал, прошёлся по кухне. — Я хотел сделать это при свечах, с ужином, музыкой... но не могу больше ждать.

— Что сделать? — сердце пропустило удар.

Он вышел на веранду. Вернулся через минуту. В руках — коробка. Белая, картонная, с надписью, выведенной маркером. Его почерк — резкий, мужской, с наклоном вправо.

«Валерианка для Танка».

У меня перехватило дыхание. Я узнала эту коробку. Это была коробка из-под пузырька валерианки — того самого, первого, который я сунула ему в рот в подворотне. Он сохранил её. Всё это время.

— Что это? — прошептала я. Голос дрожал.

— Открой.

Я взяла коробку. Руки тряслись так, что я боялась уронить. Провела пальцами по картону — он был гладким, тёплым от его рук. Открыла крышку.

Внутри — на белой вате, которую он, наверное, вырезал из бинтов — лежало кольцо. Тонкое, серебряное, с маленьким сапфиром. Простое. Красивое. Неброское — как я. Камень переливался синим, как море в ясный день.

Я не могла говорить. Слёзы текли по щекам — быстрые, горячие, неудержимые. Я плакала, а он стоял на одном колене — прямо на полу нашей маленькой кухни, под старым абажуром, под звук дождя за окном.

— Юля, — сказал он. Голос