Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

длинную палку, с конца которой свисают кожаные, завязанные в узлы плети. Я узнаю этот инструмент — один из многих, которые он использовал на мне во время моего пребывания в институте. Судорожное дёрганье моего глаза отзывается воспоминанием о том, как эти плети хлестали по моей коже, ломая мне кости. Подойдя обратно к нам, он проводит пальцами по плетям и улыбается.

— "Кошка о девяти хвостах". Девять плетей, девять жизней. Ты знаешь, откуда пошло это название? — он делает лишь короткую паузу и продолжает: — Египтяне верили, что, будучи избит жгутами из кошачьей кожи, человек обретает добродетель от плети.

Он втыкает предмет мне в грудь, и я с хмурым видом качаю головой.

— Твой отец решил, что это будет хорошей возможностью для тебя научиться нашим методам.

— Каким методам?

Он дёргает головой в сторону Роберта.

— Пятьдесят ударов. Со всей силы.

— Нет.

Я оборачиваюсь к отцу, и это лишь ослабляет мою решимость. Он смотрит на меня сверху вниз, обнажив губы в отвращении.

— Мне бы не хотелось думать, что ты размяк после наших терапевтических сеансов, Люциан. Ты на собственном опыте знаешь, что чувствует эта плеть на плоти. Ты выжил.

— Даже не получив половины ударов.

Мой взгляд перескакивает на Роберта, который, кажется, дрожит ещё сильнее, и возвращается к доктору Фойгту. Я помню каждый удар, опускавшийся на мою кожу. То, как он оставлял синяки и рассекал меня.

— Я не сделаю этого.

— Мы наблюдали за тобой годами. Каждая драка в школе. Каждое последующее отчисление. В тебе идёт внутренняя борьба между добром и злом, но что, если это твоё призвание, Люциан? Что, если ты генетически предрасположен к такому поведению?

— Каждая драка была самообороной. Я не стремлюсь причинять другим боль. Я не буду.

Губы доктора Фойгта сжимаются в линию, и он кладёт руку на обнажённые плечи Роберта, заставляя того дёрнуться от прикосновения.

— Мне жаль, мой друг. Мы не можем вам помочь.

Мужчина извивается, словно его внезапно захлёстывает паника.

— Пожалуйста. Я умоляю вас. Пожалуйста, сделайте это. Мне нужны деньги. Моей семье нужны эти деньги.

Змеиное ощущение ползёт у меня под кожей, пока я слушаю, как мужчина умоляет о своём наказании. Словно это я вдруг становлюсь злодеем за то, что не хочу его назначать. Я хмуро смотрю на него, голова кружится от путаницы, правильное и неправильное сталкиваются у меня в черепе.

— Отвратительно, не правда ли? — говорит доктор Фойгт. — То, как мы готовы страдать ради такой обыденной вещи, как бумага и чернила, которые отделяют богатых от бедных. Ты не знаешь этого чувства, Люциан. С рождения ты жил в богатстве. Ты не знаешь ничего, кроме комфорта и безопасности. Ты никогда не знал голода. Того, что значит делать всё, что угодно, чтобы накормить голодающую семью.

— Почему бы тогда просто не дать ему деньги?

— Ты представляешь, сколько их к нам приходит? Умоляя о пощаде. О подачке? Чем он заслуживает этого больше других?

Он проводит руками по плечам мужчины.

— Так мы хотя бы получаем что-то взамен.

— Пытая его?

— Это исследование. Основанное на науке. Эволюции. Он всего лишь катализатор. Переменная для тестирования.

— Он человек.

— Который пришёл к нам сам. Мы не искали его. Он был прекрасно осведомлён о том, кто мы и чем занимаемся.

— Хватит! Ты сделаешь, как тебе сказано, или, клянусь Богом, я засуну твою задницу обратно в тот институт ещё на неделю!

Голос моего отца гремит у меня за спиной, скользя вдоль позвоночника.

— Я не потерплю и…

Доктор Фойгт поднимает руку, заставляя отца замолчать, и на мгновение я думаю, что Гриффин Блэкторн набросится на него, как он делает с каждым, кто задевает его гордость. Но вместо этого он опускает голову.

— Мальчик решает сам, — говорит доктор Фойгт. — Назначь этому человеку наказание, и мы заплатим ему то, что он просит. Он уйдёт с суммой, превышающей его годовой доход. Или скажи ему, что ты отказываешься.

Челюсть мужчины дрожит, словно он вот-вот заплачет, но я этого не сделаю. Мой выбор. Я не позволю им превратить меня в чудовище.

— Я отказываюсь.

***

Прошло два дня, и отец намеренно избегал меня. Он не наказал меня за то, что, я уверен, счёл дерзостью. Будто меня вовсе не существует.

До сегодняшнего дня.

Я сижу на одном из стульев напротив его стола, сложив руки на коленях, чтобы он не заметил, как я ёрзаю. Напротив меня он держит свернутую газету и постукивает ею по поверхности стола, словно насмехаясь, одновременно глядя на меня. Я задаюсь вопросом, ударит ли он меня этой штукой.

В ответ на мои мысли он бросает газету передо мной, и она разворачивается на первой полосе, где заголовок гласит: Житель Бостона погиб ужасной смертью, бросившись с эстакады на оживлённую трассу.

Тошнота подступает к горлу, когда я замечаю имя Роберта Таккаса в тексте статьи.

— Скажи мне, как ты думаешь, что привело бы к меньшим страданиям? — насмешливые слова отца лишь сильнее вонзают нож в мою совесть.

— Это не моя вина.

— Не твоя вина? Представь, если бы он вышел отсюда с деньгами, которые просил?

— Я не позволю тебе винить меня в этом.

— Мне и не нужно. Ты винишь себя сам. Это написано у тебя на лице.

Слёзы подступают к глазам, злость и вина тянут и растягивают меня изнутри, разрастаясь.

— Ты мог дать ему деньги.

— Ничто не даётся бесплатно, Люциан. Ничто. Включая тебя. — он встаёт из-за стола, и, возможно, это всего лишь тени за его спиной, но он кажется больше, чем обычно. Более пугающим. Когда он обходит стол, мой пульс учащается, руки сжимаются в кулаки, в ожидании момента, когда мне придётся защищаться. — Этот мир состоит из сильных и слабых. Считается, что природа решает, кто выживает, а кто погибает, на основании определённых генов, данных нам при рождении. Но это неправда. Твой прадед и его отец до него были голодающими рыбаками. Мужчинами, которые не могли прокормить свои семьи. По всем законам он должен был погибнуть вместе со слабыми. В страдании, в боли он нашёл силу, и эта сила изменила его судьбу. — он тянется к наполовину выкуренной сигаре, лежащей на краю пепельницы, и поджигает её. — Однажды эта компания будет в твоих руках.