Мастер Соли и Костей - Кери Лейк

в дом и, как обычно, запираю дверь за собой. Тётя Мидж называет меня параноиком за то, что я проверяю замки, плиту и закрываю шторы, но половина моей жизни, проведённая в заброшенных местах, научила меня не спешить доверять людям, потому что иногда они берут дерьмо, не спрашивая.

Старая, разваливающаяся мебель, которую, как я предполагаю, купили где-то в восьмидесятых, уродливая коричневая обшивка стен в гостиной и устаревшие обои, пропитанные никотином, всё равно приносят мне утешение — несмотря на их отвратительный вид.

— Тётя Мидж! Ты дома? — я бросаю сумку на диван и направляюсь на кухню. В воздухе висит удушающий запах кофе и сигарет. Это одна из вещей, которые я ценю у Блэкторнов: за исключением редкого запаха дорогих сигар, там нет застоявшегося дыма, который царапает горло, как здесь. — Эй! Тётя Мидж!

Кофейник тёплый, но не горячий, как если бы им пользовались только что, но и не холодный, как если бы он стоял слишком долго.

Я заглядываю в её спальню и вижу, что там пусто: постель не заправлена, ночная одежда брошена на пол. Может, она выбежала в магазин или что-то вроде того — она говорила, что взяла выходные, а сейчас только чуть за полдень. Слишком рано для «Шоула».

Возвращаясь на кухню, я слышу дребезжание у двери и замираю. Входная дверь распахивается, и входит тётя Мидж, засовывая сигарету в рот и выкручивая ключ из замка.

За ней стоит единственный человек в мире, способный испортить радость моего возвращения домой.

Моя мать.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как я видела её, ковыляющей по своему маленькому лагерю у шоссе. Тётя Мидж иногда навещает её — приносит что-нибудь поесть или лишнее одеяло. Не знаю, зачем она вообще этим занимается. Я, разумеется, оставалась в машине. Нет смысла давать матери понять, что мне не всё равно после того, как она спихнула меня на свою сестру.

Белизна её кожи лишь подчёркивает тёмные круги под глазами, впалые щёки и истощённую фигуру. Даже отсюда я вижу струпья и синяки от уколов героина вдоль её рук.

Злость и отвращение бурлят у меня в животе, когда я смотрю, как она следует за тётей Мидж в дом.

— Какого чёрта она здесь делает? — Скрестив руки, я не могу скрыть дрожь ярости, вибрирующую под кожей.

Проходя в сторону кухни, тётя Мидж останавливается, осматривает меня с ног до головы, прищурив левый глаз, и затягивается сигаретой.

— Новая одежда?

— Да. Неважно. Почему она здесь?

— Модно-шикарно, — говорит она, проходя мимо меня и не отвечая на вопрос.

Моя мать стоит посреди комнаты, потирая руку и оглядываясь так, словно ищет иглу, чтобы уколоться. Судя по всему, нервничает. Я иду за тётей Мидж, которая ставит кофейник на плиту, наклоняюсь к ней, чтобы привлечь внимание, и понижаю голос:

— Почему она здесь?

С шумным вздохом она наклоняется ближе.

— Значит, мне звонят с какого-то неизвестного номера. Её парень свалил из города. Забрал с собой кучу наркотиков. Похоже, за ним теперь гонится какой-то крупный наркоторговец. — она отводит взгляд. — И за ней тоже.

— И ты привела её сюда? Ты с ума сошла?

— А что мне было делать? Послать её к чёрту? Она моя сестра.

— Она моя мать, но это не значит, что ты должна помогать ей каждый раз, когда она вляпывается в дерьмо и пачкается.

Засунув сигарету обратно между губ, она качает головой и включает плиту.

— Ты не понимаешь. Ничего страшного. Ты ребёнок.

— Мне девятнадцать. Я десять лет разгребала её дерьмо. Я понимаю больше, чем ты думаешь.

Она кладёт руку на бедро — первый признак того, что я начинаю её бесить, но мне всё равно. Это было не одно из её умных решений.

— И ты бы просто стояла и смотрела, как какой-нибудь преступник её пристрелит?

— Карма — сука. Разве не ты всегда так говоришь?

— Она твоя мать, Иса. Твоя мать. Да, она хреново справлялась, но это не меняет того, кем она является. Неправильно хотеть видеть, как она страдает. Эти дилеры в Роксбери не шутят.

Чёрт возьми.

— Роксбери? Она была в Роксбери?

— По всей видимости.

— Господи, тётя Мидж. — я вцепляюсь пальцами в волосы. Это единственное, что удерживает меня от того, чтобы не выдрать их с корнем. — Ты не можешь позволить ей остаться здесь. Ты проснёшься и обнаружишь, что всё наше дерьмо пропало.

— Наличные и украшения я спрятала. Единственное, что хоть что-то стоит, это дерьмовый телевизор, но я сомневаюсь, что она сейчас способна поднять даже грёбаную чашку кофе.

— Я здесь не останусь. — скрестив руки, я качаю головой. Я ненавижу заставлять её выбирать, но она не имеет ни малейшего понятия, какой шторм дерьма моя мать может устроить, даже не стараясь. — Либо она уходит, либо ухожу я.

— Да ладно тебе, Иса. Не будь такой. Это семья, ради Бога. Я не буду выбирать между семьёй.

— Она подставляла тебя больше раз, чем я когда-либо могла бы.

— Зато и помогала мне больше раз. До наркотиков.

— Ты, блядь, святая.

Протопав обратно через гостиную, я нахожу мать, сидящую на краю дивана и потирающую руки.

— Привет, детка. Как ты?

Игнорируя её вопрос, я хватаю дорожную сумку и морщусь от отвращения к хриплому тону её голоса и пустому взгляду.

— Я сегодня ночую у Кел! — кричу я тёте Мидж, направляясь к двери.

— Иса, подожди! — кричит тётя Мидж мне вслед, вскидывая руки. — Я хотела на ужин тако!

— Уверена, их съедят.

Гнев бурлит в моей крови, и я выскакиваю за дверь. Как только свежий воздух касается лица, на глаза наворачиваются слёзы, и тротуар расплывается за водяной завесой. Это не первый раз, когда мать приходит за подачкой. Пару месяцев назад она умудрилась выманить у тёти Мидж пятьдесят баксов, оставив нас без денег на электричество, а до этого — это было обручальное кольцо, которое дядя Хэл подарил тёте. Конечно, для тёти оно мало что значило, но нам определённо пригодились бы деньги, за которые мать наверняка его заложила. Может, потому что у меня никогда не было братьев или сестёр, я не могу понять сочувствия тёти к ней. Я не могу представить, как можно так сильно любить кого-то после того, как тебя столько раз кинули. Кажется, в какой-то