Греховные обязательства - Грейси Бек

Леон делает шаг вперед.

Я преграждаю ему путь, даже не глядя.

Не позволю Дейну вцепиться в Леона. Если бы Леон знал все, что знаю я, Дейн не вышел бы из этого бара без посторонней помощи.

Он не позволит никому неуважительно относиться к сестре.

А если бы он знал, я…

Качаю головой, отгоняя эту мысль.

— Прогуляйся, — снова говорит Джастин.

Дейн ухмыляется, несмотря на кровь на губах:

— Ты слишком переживаешь, — бормочет он. — В этом твоя проблема.

А затем растворяется в толпе.

Музыка поглощает его целиком.

Леон медленно отпускает меня:

— Что, черт возьми, это было?

— Он мудак.

— Это не новость. — Он странно смотрит на меня, затем медленно качает головой. — Что происходит? Ты снова с Харлоу? В последнее время я вижу ее рядом с Дейном, но не думал, что из-за нее стоит затевать драку.

Я качаю головой, кривя рот в гримасе — и из-за боли в руке, и из-за мысли оказаться где-то рядом с Харлоу:

— Нет, я не возвращаюсь к ней. Даже в первый раз это была ошибка.

Леон хлопает меня по плечу:

— Хорошо, она стерва и обращается с твоей сестрой как с грязью. — Он прищуривается. — И, наверное, с Айви — по ассоциации.

Я смотрю на него, нахмурив брови:

— Как…

Леон пожимает плечами:

— Я замечаю всякое. Харлоу — нехорошая девчонка.

Разминаю руку.

Боль пронзает костяшки, словно огонь. Резкая, мгновенная. Однако это приводит в чувство.

Джастин внимательно наблюдает за мной:

— Ты в порядке?

— Да.

Он наклоняется ближе:

— Дыши.

Я и не заметил, что задержал дыхание.

Леон переводит взгляд с него на меня:

— Кто она?

Джастин не отвечает.

Я тоже.

— Ладно, храните свои секреты. — Леон качает головой. — Тебя отстранят, если тренер узнает об этом.

— Возможно.

Беру свой напиток.

Теперь рука не дрожит.

Музыка снова заполняет пространство, раздается смех, будто ничего и не было.

Джастин ловит мой взгляд через стол.

Беззвучно произносит: «Тебе нужно остыть», — и бросает короткий взгляд на Леона, потом на меня. Леон не замечает этих слов.

Киваю один раз. Делаю глоток из бутылки и указываю подбородком в сторону.

— В туалет.

Никто меня не останавливает.

Коридор к туалетам узкий и липкий под подошвами ботинков.

Пахнет хлоркой, которая тщетно пытается перебить запах застоявшегося пива.

Люминесцентная лампа в туалете мигает один раз, прежде чем перейти в тихое гудение.

Открываю кран, не глядя на себя в зеркало. В голове снова и снова прокручиваю все, что произошло сегодня. Будто разум не дает мне забыть, не дает двигаться дальше.

Холодная вода ударяет по костяшкам, и моя кровь стекает в слив.

Жжение впивается в места, где разошлась кожа.

Я не вздрагиваю, но все-таки поднимаю глаза.

Челюсть сжата. Взгляд голубых глаз жесткий. Никто не смотрит на меня в ответ — только я сам.

Временно.

Пространство.

Если ты этого хочешь.

Я позволил ей уйти.

Потому что она так решила.

Потому что я не стану держать того, кто явно не хочет быть рядом.

Потому что гнаться за тем, кто уже все решил, — хуже, чем отпустить.

Снова разминаю руку, позволяя боли вернуть меня в реальность.

Синяк уже проступает под кожей. Темный. Уродливый.

К утру все распухнет.

Может, она его увидит. Спросит о том, что случилось.

Эта мысль бьет больнее, чем мой кулак о челюсть Дейна.

Не потому, что я хочу, чтобы она знала, что я его ударил.

А потому, что она, скорее всего, не спросит.

Потому что решит: ничего особенного. Травма с хоккея. Она не узнает, что я дрался с ним из-за нее.

Что мне хотелось разбить ему голову с тех пор, как я узнал, как он с ней обращался. С тех пор, как она его выбрала…

Закрываю кран.

Вода капает с костяшек в раковину.

Беру бумажное полотенце, прижимая к рассеченной коже. Оно окрашивается в бледно-розовый, прежде чем я выбрасываю его в мусорку.

Снова смотрю на себя в зеркало.

Я мог бы что-то сказать.

Что угодно.

Останься.

Не уходи.

Это не то, чего я хочу.

Но я не сказал.

Гордость — чертовски глупая штука.

Пожимаю плечами, раз, другой.

Разминаю шею.

К тому моменту, как я толкаю дверь, вид у меня спокойный.

Шум бара снова обрушивается на меня: бас, смех, звон бокалов.

Я возвращаюсь обратно, будто ничего не случилось.

Будто я не наносил удара.

Будто не был на грани того, чтобы сказать «останься».

Будто не потерял ее.

29

Совет двадцать девять: отправляй игривые сообщения, дразни его и соблазняй.

Просыпаюсь, рука уже тянется к телефону, прежде чем я успеваю обдумать свои действия.

И тут же вспыхивает это мерзкое автоматическое чувство — то самое, которое успевает заявить о себе прежде, чем я его заглушу: надежда.

А потом оно гаснет в ту же секунду, как экран попадает в фокус.

Новых сообщений нет.

Не знаю, чего я ждала. Что он напишет? Что будет за меня бороться?

Горло все равно сжимается, будто тело не получило уведомление, что это я все устроила. Что это я произнесла слова, положившие всему конец. Что это я смотрела, как он их принимает.

Если ты этого хочешь.

Он сказал это так, будто это не стоило ему никаких усилий, будто ему все равно, прекратим мы то, во что сами себя втягивали, или продолжим. Будто ему было легко от всего отказаться.

Весь груз происходящего давит на меня, становится трудно дышать. Я смотрю в потолок, будто он знает ответы, которые мне нужны.

Поговорить с ним? Оставить его в покое?

Листаю уведомления, хотя знаю, что там ничего нет. Привычка. Самоистязание. Называйте как хотите. Большой палец зависает над его именем, сама не замечаю как.

Ашер.

Оно выглядит неправильно в списке контактов, словно что-то, чего не должно существовать. Как секрет, лежащий у всех на виду.

И все равно нажимаю на него.

Пустое окно сообщения открывается — яркое и пустое. Курсор мигает передо мной, терпеливо и до нелепости оптимистично.

Печатаю: «Можем поговорить?»

Я смотрю на слова. Курсор все мигает, ожидая, пока я наберусь смелости.

Затем добавляю: «Я не это имела в виду.»

Желудок сводит так сильно, что я чуть не сажусь в кровати. В груди тесно, каждый вдох упирается в какую-то острую преграду.

Я не это имела в виду.

Да, имела.

Нет, не имела.

Я имела это в виду, потому что должна была так считать. Потому что если бы я не имела этого в виду,