Тёмная Жажда - Юлия Нежная

хочу, чтобы ты сейчас, здесь, в безопасности, почувствовала то, что будешь на церемонии, — сказал Луциан. — Уязвимость. Страх. Стыд. Чтобы на обращении ты могла это контролировать.

— Как ты предлагаешь это сделать? — спросила я.

— Разденься, — сказал он. — Полностью.

От его слов щёки вспыхнули огнём, выдавая моё смущение и злость одновременно.

— Да ты издеваешься!? Ни за что.

Он шагнул ближе и провёл пальцами по моим волосам — медленно, почти невесомо. Затем его взгляд скользнул по лицу, задержался на глазах, спустился к скуле, и он коснулся её большим пальцем, чуть надавив.

— Ты ведь видишь, как меняешься, стала ещё прекраснее? — сказал он с придыханием.

Я сглотнула. Его близость лишала воздуха. Я чувствовала жар его тела, слышала дыхание, видела, как расширяются его зрачки, впитывая каждый мой вздох.

— Так почему же в тебе всё ещё так много от человека? — Его голос стал тише, глубже, и от него по моей спине побежали мурашки, сворачиваясь в узел где-то внизу живота. — Это просто тело, Джули. Выбор за тобой. Я не буду заставлять.

Он ждал.

Верила ли я, что для нас обоих это просто нагота? И это ничего не значит? И не заставит гореть от желания? Нет, конечно. Я чувствовала, как воздух между нами накаляется, как его взгляд прожигает кожу даже сквозь ткань, как он проникает под неё, гладит, ласкает, оставляет следы там, где его руки ещё не касались.

Но я глубоко вздохнула. И начала расстёгивать пуговицы.

Одна. Другая. Третья.

Мои пальцы слегка дрожали, и я видела, как его глаза следят за каждым моим движением. Он не отводил взгляда — и от этого дрожь становилась сильнее, превращаясь в сладкую истому, которая разливалась у меня между ног. Пуговицы поддавались одна за другой, и я медленно, почти вызывающе, спустила ткань с плеч. Она скользнула по коже, задержалась на локтях, лаская меня напоследок, а затем упала на пол мягким шёпотом ткани.

Воздух коснулся кожи — прохладный, почти ледяной. Я чувствовала себя обнажённой. Беззащитной. И до безумия возбуждённой от того, как он смотрел на меня.

Я провела ладонями по своей шее, спускаясь к груди, будто пытаясь согреть себя, но на самом деле — оттягивая момент, дразня его, позволяя видеть. Мои пальцы нащупали застёжку лифчика и расстегнули её. Ткань упала, зрачок Луциуса расширился, уже видимая ранее чёрная тьма показалась вновь. Его глаза горели мглой. Я видела, как сжались его челюсти, как напряглись пальцы, сжимающие край стола, как судорожно вздымается грудь.

Я не шевелилась, позволяя ему медленно разглядеть всё. Каждый изгиб. Каждую линию. Он ласкал взглядом мою шею, спустился по ключицам, по груди, по животу, ниже, туда, где кружево уже намокло от моего собственного жара.

Его дыхание стало тяжелее.

Я медленно провела ладонью по животу, зацепляя резинку трусов, не отводя взгляда от Луциуса.

— Стоп, — его рык. — Трусы можешь оставить.

Я замерла. Поняла. Он делает это не для меня. Он останавливает себя. Я видела дикий голод в его глазах. Он боялся. Боялся, что не сдержится. И от этого осознания внутри меня вспыхнуло острое, почти болезненное удовольствие.

Луциус резко развернулся к столу, схватил кисть и опустил её в чашу с тёмной жидкостью. Та мерцала в свете свечей — густая, почти чёрная, с редкими серебристыми искрами. Но он передумал и швырнул кисть обратно на стол.

— На ритуале первого обращения, — сказал Луц, и голос его звучал ровно, но с надрывом, с хрипотцой, которая заставляла моё тело отзываться каждой клеткой, — члены Совета будут наносить тебе на тело руны. Их руки будут везде. На твоей груди. На спине. На животе. Ты должна будешь стоять и не двигаться.

Я смотрела на него. Видела, как он пытается взять себя в руки, но напряжение в теле его выдавало.

Я кивнула. Тихо. Почти незаметно. И шагнула к нему сама — навстречу.

Он погрузил пальцы в чашу. Мы были так близко. Слишком близко. Жар его тела. Жестокое дыхание. Жилка на шее. Блеск влажных губ.

— Кто из глав? — спросила я, пытаясь отвлечься от этой жгучей близости.

— Не знаю, — ответил он глухо, — но руны, которые они нанесут, помогут зверю выйти наружу менее болезненно.

Последняя секунда до начала — и его пальцы наконец прикоснулись к ключице. Такие холодные, но по коже пробежал разряд, заставивший вздрогнуть. Амулет на моей груди нагрелся, будто отзываясь. Соски тут же затвердели от воздуха и его близости, низ живота сжался в тугой узел.

— Первая руна, — низко, утробно сказал он. — Руна защиты. Её ставят на сердце, чтобы зверь не разорвал его, вырываясь в первый раз.

Он начал выводить знак. Медленно. Аккуратно. Жидкость на кончиках его пальцев была тёплой. Мягкой. Густой. Живой. Как будто он вплавлял в мою кожу частичку себя. Он рисовал изгибы, круги, линии, и каждый штрих отдавался во мне мягкой вибрацией, спускающейся всё ниже, к самому центру моего желания.

Я вздохнула, запрокидывая голову.

— Что это за чувство? — прошептала я, чувствуя, как голос предательски дрожит.

— Моя сила, — ответил Луциан, не поднимая глаз. Его палец продолжал скользить по коже, выводя замысловатые узоры, каждое движение словно поцелуй. — Те, кто будут писать на тебе руны на церемонии, могут вкладывать в них частичку себя. Чтобы помочь.

Его пальцы скользнули ниже — к ложбинке между грудей, к солнечному сплетению. Я выгнулась ему навстречу, не в силах сдерживаться. Тепло стало сильнее, глубже. Чувствовала, как оно проникает под кожу, растекается по венам, смешивается с моей кровью, пульсирует в такт стуку в висках.

— Вторая. Руна принятия. Чтобы зверь и человек слились воедино.

Его движения были плавными, почти гипнотическими. Каждое прикосновение — как вопрос. Каждое движение — как ответ.

— Сейчас эти руны напитаны моей силой, — продолжал он, и голос его звучал глухо, с хрипотцой, которая заставляла моё тело плавиться. — Моей.

Я вздрогнула. В этом коротком слове я впервые услышала не просто желание, не просто страсть — собственничество. Глухое, животное, первобытное. Будто он не просто вкладывал свою силу — он метил меня. Как свою.

Я закрыла глаза. Тепло растекалось по груди, по животу, по спине. Мягкое. Успокаивающее. И одновременно обжигающее. Зверь внутри меня зашевелился. Не от страха — от удовольствия. Он тёрся о мои рёбра, сворачивался клубком у самого сердца, мурлыкал где-то в глубине сознания. Его пальцы продолжали рисовать руны груди, на рёбрах, спускались к животу, и я чувствовала, как влага собирается у меня между ног, как кружево становится мокрым от собственного желания.

Он писал, и я