Тёмная Жажда - Юлия Нежная

Это был танец чувственности. Медленный яд, убивающий здравый смысл.

Он опустился передо мной на колени. Его руки скользнули по моим бёдрам, и влажная линия поползла от талии вниз. Он писал выверенно, выводя сложные узоры на ягодицах. Длинная линия с поперечинами спустилась по всей ноге — от бедра до колена, от колена до щиколотки. А потом снова поднялись выше, к внутренней стороне бедра, и я едва сдержала стон, чувствуя, как он почти касается того места, где хотела его больше всего.

— Теперь спина, — слышу хриплый приказ.

Он встал резко, разворачивая меня сам.

— Руна защиты, — глухой полустон сорвался с его губ, а его пальцы уже выводили линии.

Линии тянулись вниз, тёплая краска собиралась в изгибах позвоночника. Он сделал мазок под лопаткой, провёл большим пальцем вдоль хребта. Я вздрогнула. Луц замер, ощутив это. Его руки остановились на мгновение. Я издала звук — похожий на хнык, мольбу. И он взорвался.

Губы.

Тёплые. Мягкие. Осторожные вначале — и всё более жадные. Поцелуй на лопатке. Потом на позвоночнике. Потом ниже — туда, где его пальцы только что рисовали. Я хотела этого. Я ждала этого. Горячие поцелуи посыпались на мою спину. Он покрывал её ими, словно пытался запечатать каждый нанесённый символ своим дыханием. От его губ по коже разбегались искры, спускались вниз. Я буквально мурлыкала, запрокидывая голову, чувствуя, как его руки скользят по моим бокам, сжимают меня, притягивают к себе.

Он резко развернул меня обратно. Я уже открыла губы, ожидая поцелуя, но он не коснулся моего рта. Вместо этого его губы скользнули по шее — влажные, обжигающие, оставляющие за собой дорожку из огня. Он целовал ключицы, спускаясь к яремной впадине.

Медленно, мучительно медленно, он прокладывал дорожку по моей груди — и когда губы коснулись соска, я выгнулась дугой, вцепившись пальцами в его плечи. Умелый язык обвёл его, дразня, лаская, посасывая, заставляя меня забыть, как дышать. Влага между моих ног стала невыносимой.

Он спустился ниже. Поцелуи на животе, у самого пупка, и я сжимала его плечи, вплетая пальцы в его волосы. Каждое прикосновение отдавалось пульсацией где-то глубоко внутри, растекалось теплом по венам, заставляло мои бёдра сжиматься от нетерпения. Пульсация в теле нарастала, становилась невыносимой, требовала разрядки. Я чувствовала, как мир сужается до одной точки.

— Луц... — простонала я, и мой голос сорвался на хрип.

Он опустился на колени передо мной, и его губы коснулись тонкого кружева между моих ног. Я задохнулась от ощущения — мир взорвался искрами, всё тело свело судорогой наслаждения, Но где-то на краю сознания, сквозь этот туман желания, пробилась мысль: это неправильно. Не сейчас. Не так...Джей… Это имя обожгло сознание, отрезвляя.

— Луц, нет... — выдохнула я в полубреду. — Пожалуйста... не надо...

Он замер. Пальцы впились в бёдра — до боли. Дыхание сбилось. Рывок к себе. Стоп. Снова рывок — и снова стоп. Сжал челюсти. Разжал. Сжал опять. Боролся.

— Что ты творишь, Джул... — произнес чужой голос. Зверь. Он говорил со мной.

Он отшатнулся. Резко. С силой. Словно отрывал себя от меня — по кускам, по мышцам, по клеткам. Дёрнулся назад, сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Капли пота на лбу. Желваки на скулах ходили ходуном.

Мы оба дышал тяжело — хрипло, сбивчиво, надрывно. Нам потребовалось несколько минут чтобы мир перестал раскачиваться перед глазами.

— Прости, — произнёс он напряжённо, сквозь зубы. — Я... не должен был.

Я чувствовала, как моё тело всё ещё пульсирует от его прикосновений, кожа горит там, где его губы оставили свои огненые следы.

Луц, не говоря ни слова, протянул мне зеркало в серебряной оправе на ножке.

Я взяла его ватными руками. Поднесла к груди.

И замерла.

Там, где ещё минуту назад была чистая, бледная кожа, теперь горели символы. Тёмные, почти чёрные, отливающие серебром в отблеске свечей. Они вились от ключиц к грудине, от грудины к животу, обвивали рёбра, словно древние письмена. Они оплетали мои бёдра, спускались по ногам, покрывали спину — там, где его губы оставили свою влажную дорожку.

И они пульсировали. В такт моему сердцу. Но не только. Они пульсировали в такт его сердцу. Я чувствовала это — чужой ритм, вплетённый в мою кожу, в саму кровь. Он бился внутри, и казалось, теперь я обнажена не только телом, но и душой. Он был во мне. Частичка силы, его сути, — и я не знала, пугает меня это или наполняет до краёв.

Я провела пальцем по одной из линий. Краска не смазалась.

— Не бойся. Их видим только мы, — понял мои мысли Луц.

Подняла на него глаза.

— Это не просто украшения, Джули, — сказал он, и голос его был ровным, уверенным. — Это требуется для того, чтобы ты выжила.

Но что-то в его словах резануло слух. Какая-то фальшь, какая-то излишняя гладкость фразы, будто он заучил её и теперь повторял. Слишком быстро отвёл взгляд, слишком плавно прозвучал речь.

Я отогнала это ощущение. Не хотела быть параноиком. Не сейчас. Сейчас я просто стояла перед ним, в одних кружевных трусах, с горящими рунами на теле, и чувствовала, как они пульсируют в такт двум сердцам.

Его. И моему.

Глава 28. Правда и ярость

Тот, кто обрезает крылья другим, сам однажды упадёт

Я не спал тогда. И не спал потом.

Первые несколько дней — просто пьянство. Бутылка за бутылкой. Хотел забыть. Столовую. Их поцелуй. Как она таяла в его руках. Как она отвечала.

Не забыл.

Ни хера.

Я не ездил в особняк. Сидел в своей квартире. Опустошал запасы. Не знаю, сколько нужно было выпить, чтобы заглушить эту грёбаную ярость. Чтобы превратить её в тоску. В эту липкую, высасывающую тоску по ней.

Но это случилось.

Потом я просто лежал на полу. Смотрел в потолок. Думал. Что делать. Как вернуть. Как заставить её смотреть только на меня.

Я начал действовать.

Аккуратно. Спрашивал об отце то тут, то там. Встречался с людьми, с которыми не стоило связываться. До дрожи боялся, что он узнает. Но я был осторожен. Всегда был осторожен рядом с ним.

Потом снова квартира. Два дня. Две ночи. Бутылка. Потолок. И вдруг — оно.

Воспоминание.

Отец. Кабинет. Этот тошнотворный запах воска для дерева. Он часто избивал меня там. Среди своей драгоценной мебели из красного дерева. Полированные столы. Тяжёлые шторы. Картины в золочёных