Тёмная Жажда - Юлия Нежная

этого ублюдка столько лет, что вижу его насквозь. И клянусь — я читал его мысли. Видел, как похотливый взгляд скользит по её шее. Как он вдыхает её запах. Как сжимает челюсть, когда она смеётся.

Сука. Он хотел её. Я знал это. Чувствовал каждой костью.

Зверь рычал в груди. Её запах ударил в ноздри. Тот самый, от которого терял голову.

Она даже не обернулась.

Я прошёл мимо, сжав кулаки. Не остановился. Не повернул головы.

Но внутри всё горело. И я хотел разорвать его на части.

Второй день.

Она коснулась его.

Я видел, как её рука скользнула по его плечу. Вниз. К локтю. Задержалась. Намеренно. Медленно.

Сука.

Мы выходили из здания, она смеялась, запрокинув голову, и этот смех резал меня по живому. Она смотрела на меня. Прямо в глаза. Её губы изогнулись — лёгкая, почти невидимая улыбка.

Она хотела, чтобы я видел.

Я видел. И хотел рвать. Хотел схватить её за шкирку, утащить от этого грёбаного Ворона в тёмный угол. Прижать к стене. Трахать, пока она не забудет, как его зовут. Пока не вспомнит, чья она. Пока из её горла не вырвется только одно имя.

Моё.

Моя.

Но я не мог.

Прошёл мимо. Даже не взглянул. Сделал вид, что плевать. Что она для меня — ничто. Что внутри не разрывается от ярости.

Сука. Она знала. Знала, что я горю. Знала, что делала. И наслаждалась этим. Я чувствовал её удовлетворение через связь. Грёбаная дрянь.

Ночью я врезал кулаком в стену. Кость хрустнула. Боль на секунду заглушила ярость.

Но не надолго. Ничего не заглушало её надолго.

Третий день.

Юбка.

Грёбаная юбка. Короткая. Чёрная. Обтягивает каждую херову линию.

Она сидела рядом с Луцианом. Ноги открыты. Я видел всё. Каждый изгиб. Как ткань впивается в бёдра. Как она наклоняется к нему, шепчет что-то на ухо, и ублюдок ухмыляется.

Воздух в лёгких стал плавиться. Кровь стучала в висках. Я хотел разорвать его на части. Схватить за горло и сжимать, пока хрящи не захрустят под пальцами. Смотреть, как тьма заливает его глаза. Как он захлёбывается собственной кровью.

Но я не мог. Блядь.

Я встал так резко, что стул грохнулся. Вылетел из класса, не оборачиваясь. Её смех резал спину острее ножа.

В коридоре сцепился с каким-то шакалом. Без раздумий врезал первому, кто попался под руку — хруст, вскрик, он отлетел к стене. Глаза расширились от ужаса. Я видел в них своё отражение. Бешеное. Сумасшедшее.

— Вали, — прохрипел я.

Он сбежал.

А потом он поцеловал её.

В столовой. При всех. Сука, блядь, сука!

Сначала эта маленькая дрянь гладила его ладонь. Целую вечность, блядь! Я смотрел, как её пальцы скользят по его коже, и уже тогда мысленно подписал инвалидность этому уебку. Когда я смогу. Когда отец сдохнет. Когда этот грёбаный мир рухнет к хуям.

Поцелуй.

Он наклонился. Пальцы впились в её затылок, сжали волосы — собственнически, жадно, по-хозяйски, как будто, блядь, имел на это право! Его рот вдавился в её губы. Глубоко. Грязно. С языком.

Она не отстранилась!

Её пальцы вцепились в его волосы, притягивая ближе, и я видел — её тело подаётся вперёд. Грудь прижимается к его груди. Она таяла, блядь, просто таяла в его руках, и я чувствовал, как что-то внутри меня лопается, разрывается в клочья, превращается в кровавую кашу.

Грёбаная шлюха! Потаскуха! Дрянь! Тварь!

Его ладонь скользнула по её спине вниз. Она выгнулась, запрокинула голову, позволяя ему углубить поцелуй. Его язык проник глубже, и я видел, как вздрагивают её ресницы. Как она прикусывает его нижнюю губу в ответ.

Меня вывернуло наизнанку. Я захлебнулся собственной яростью.

Мир потемнел, на глаза упала кровавая пелена. Я ничего не слышал — только её дрожащий выдох, только влажный, мерзкий звук их поцелуя, только хруст собственных зубов, сжатых до скрежета, до боли в челюсти, до крови на дёснах.

Я заперся в туалете. Въебалу кулаком в стену. Снова. Снова. Снова, блядь! Кровь на костяшках, плитка в красных брызгах, кости хрустят, ломаются, но боль не помогает! Ни хера не помогает! Она всё равно там, с ним! Она позволила этому ублюдку прикасаться к ней! Её пальцы в его волосах, её губы на его рту — она таяла, блядь! Она хотела его! Впервые я увидел это — не просто он, но и ОНА

Я ничего не мог, блядь! Ни хера!

Только представлять, как его глаза стекленеют у моих ног. Как я выдираю ему язык, которым он касался её рта. Как я сворачиваю его грёбаную шею и слушаю хруст позвонков. Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво Как заставляю её смотреть, пока я превращаю его в кровавое месиво. Как трахаю её прямо над его трупом, чтобы она чувствовала. Чтобы запомнила. Чтобы никогда, блядь, не забывала, чья она! Этому выблядку пизда, он труп, он просто не знает об этом!

Я должен уйти. Даже если это выжжет мне душу. Пока не разнёс эту грёбаную академию к хуям. Если останусь — убью его. Убью, и мне будет похер, мне насрать, мне всё равно, что будет со мной. Но отец уничтожит её. Она умрёт, сука! Она умрёт, и я не смогу этого пережить! Я сдохну без неё!

Мне нужно время. Нужно собрать доказательства против отца. Нужно найти способ защитить её.

Даже если я сойду с ума от того что она не рядом.

Если останусь — убью его. А отец уничтожит её.

Глава 26. Холод и ожидание

«Ожидание — это не тишина. Это крик, который застрял в горле и не может вырваться наружу».

Прошло две недели с того дня, как Джейсон перестал появляться в академии.

Две недели. Четырнадцать дней. Триста тридцать шесть часов, которые я прожила на автомате, заставляя себя дышать, есть, говорить, улыбаться. Как будто ничего не изменилось. Как будто его отсутствие ничего не значило.

Но оно значило. Чёрт возьми, значило.

Я ненавидела себя за это. Ненавидела за то, что ловила каждый шорох в коридорах, каждый скрип двери, каждый чужой шаг. За то, что сердце пропускало удар, когда мелькала тёмная фигура в конце коридора. За то, что разочарование обжигало изнутри, когда я понимала — это не он.

Его уход должен был стать победой. Он сорвался. Сбежал. Значит, я задела его достаточно глубоко, чтобы это сломало маску. Но вместо триумфа внутри зияла пустота. Холодная, липкая,