Разбитое сердце узурпатора. Часть 2 - Ива Лебедева

А еще я помню твою смерть. Ты упала мне на руки, и кровь текла сквозь пальцы, а я выл от злости и ужаса, понимая, что предательница не стала бы закрывать меня собой. Сидел рядом с твоим телом три дня и не позволял никому тебя похоронить. Я смотрел на твое мертвое лицо и пытался понять, где, где же я так ошибся?! Почему?!

А потом был запретный ритуал, который стоил мне лица и тела. Я рискнул всем, чего уже добился, потому что без тебя оно вдруг потеряло всякую ценность. Вернулся, нашел тебя, стал Шэном, потому что знал: если ты увидишь Ван Июя, ты не станешь слушать, не дашь мне шанса. И я обманул тебя.

Но теперь я хочу, чтобы ты знала: все, что было между нами в горах, в ущелье, в ту ночь, все было правдой. Я люблю тебя, кем бы я ни был — тупым варваром или не менее тупым императором.

Теперь ты свободна, душа моя, я больше никогда и ни к чему не посмею тебя принуждать. Но всегда буду любить и ждать, сколько бы ни прошло лет или даже жизней.

Ван Июй»

Я дочитала письмо и застыла, глядя на ровные столбики иероглифов. Внутри все смешалось: боль, гнев, тоска и что-то еще, хрупкое, как весенний лед. Что ж…

Огонек свечи съел бумажный лист с жадностью, слова осыпались невесомым пеплом прямо в душу, отпечатываясь там навсегда. Но это ничего не меняло в моем решении.

Несколько дней спустя, когда свадебные торжества были в самом разгаре, а дом полон гостей, я ушла в дальнюю беседку у пруда. Три поклона Юханя и Ваньцин праздновали пышно и радостно, дом шумел смехом и поздравлениями, а я сидела в тишине, крутя в пальцах простую деревянную шпильку.

Ван Июй сдержал слово, дал мне все и даже больше: безопасность, абсолютную свободу, мою семью — и ни малейших попыток давить своим статусом. Он отказался от гарема, изменил законы, сделал так, чтобы женщинам в Поднебесной жилось легче.

Свобода. То, о чем я так отчаянно молила и в прошлой жизни, и в этой. Но почему же теперь, глядя на ровную гладь пруда, я чувствовала не триумф, а лишь глухую, щемящую тоску по человеку, который готов был сгореть в аду заново, лишь бы уберечь меня от очередной стрелы?

Я закрыла глаза и представила его. Не императора в золотом ханьфу, а Шэна. Варвара со шрамами на лице, который смотрел на меня так, будто я была самым важным человеком в мире. Который закрыл меня собой от стрелы, нес меня на руках через горы, шептал, что его место там, где я.

Вспомнились его слова: «Я уйду только тогда, когда ты сама укажешь мне на дверь».

Он больше ничего не приказывал, но обещал ждать столько, сколько потребуется.

Я открыла глаза и посмотрела на воду. В ней отражались звезды и луна и мое собственное лицо, усталое, но живое.

— Неужели ты действительно думал, что я добровольно вернусь туда, где людей едят вместе с костями, упрямый ты бамбуковый варвар? — прошептала я в тишину осеннего сада, медленно поднялась, скрепила волосы деревянной шпилькой и отправилась в свои покои, собираться в дорогу.

Раз уж мне дарована свобода, глупо ею не воспользоваться. И надо поторапливаться, пока кое-кто не передумал. А то знаю я этих императоров…

Эпилог

Три года спустя

Дорожная пыль южной провинции Сычуань приятно пахла подсохшей на солнце травой и диким чабрецом.

За эти три года я наездила столько ли, сколько не преодолевали многие придворные за всю свою жизнь. Объездила дальние округа, обучилась травничеству и истинному лекарскому делу — благо время и деньги, дарованные императорским указом, позволяли не скупиться на учителей. Мы с Гусян наладили небольшую, но прибыльную торговлю редкими снадобьями, параллельно открывали в самых разных городах бесплатные приемные покои при аптеках, а еще школы для женщин и сирот.

Я действительно жила свою лучшую жизнь. Свободную, дышащую полной грудью, яркую. Изредка возвращалась в родное поместье — понянчить первенца Юханя и Ваньцин, посидеть с мамой у пруда и послушать отцовские байки.

К Запретному городу я ни разу даже не приближалась. Печать и простая деревянная шпилька тихо лежали на дне моей шкатулки. Я помнила всё. Помнила письмо, помнила его боль, но мне нужно было время, чтобы собрать себя заново — не как жертву или императрицу, а как Ли Илинь.

Наш небольшой фургон, оборудованный как походный домик в целых два яруса и названный в честь росписи по стенам «лотосовый терем», груженный сушеными кореньями и фарфоровыми аптекарскими баночками, мерно поскрипывал на повороте горного серпантина. Гусян, как всегда, что-то весело напевала, правя двумя смирными лошадками. Иногда я сменяла ее и сама бралась за вожжи, получая от этого нехитрого процесса удивительное удовольствие.

В один из таких спокойных дней на длинном переходе между двумя уездными городами, на обочине прямо под раскидистой ивой я заметила сгорбленную фигуру в потертом даосском балахоне. Старик сидел на камне и не спеша пил чай из бамбуковой кружки. Натянув поводья, я присмотрелась. Это был тот самый даос-лекарь.

— Надо же, какие люди в наших краях, — тихо проговорила я, соскакивая с козел. Гусян высунулась из фургончика, тут же насторожилась, но я жестом попросила ее остаться.

Старик медленно поднял голову. На его исчерченном морщинами лице расплылась хитрая добродушная ухмылка — та самая, которую я запомнила еще в одинокой пустой обители при полузаброшенном храме.

— Здравия барышне Ли, — поклонился он, не вставая с камня. — Смотрю, руки твои теперь пахнут полынью и можжевельником, а в глазах больше нет прежней тени. Хорошим врачевателем стала, Линь-эр.

— Твоими молитвами, почтенный, — ответила я с легкой иронией, присаживаясь на соседний валун. — Хотя в прошлый раз твой «безопасный маршрут» привел нас прямо в руки арбалетчиков князя Ланя.

Даос огладил жиденькую бородку и легонько вздохнул:

— Великие узлы судьбы не вяжутся на ровной дороге, госпожа. Чтобы наступил рассвет, ночь бывает беспросветной. Вы оба должны были дойти до самого края, чтобы сбросить старые маски.

Он допил чай, поднялся и, опираясь на свой посох, посмотрел на меня очень долгим проникновенным взглядом:

— Ты исцелила сотни людей за эти годы, Линь-эр. Заслужила свою свободу, сполна отдала долги миру. Но помнишь ли ты обещание, которое дала у его постели, когда он сгорал от ран?

Я замерла. Уголек в груди, который тлел все эти годы, вспыхнул ярче, оживив старый