Осмеянная. Я вернусь и отомщу! - Анна Кривенко

совершенно совпадал. Я думаю, эти письма ненастоящие, и кто-то, желая опозорить девушку, написал её вместо них. Именно они произвели на меня самое отвратительное впечатление. Если бы у меня оказался только дневник, возможно, я просто не обратил бы на него внимания. Записи в нем показались мне слишком детскими…

Я шокировано слушала его слова, вдруг осознав, что каждое его предположение — это истинная правда. Меня подставили, меня оболгали намеренно!!!

О Боже, кто же это мог быть?

Даже не поняла, что произнесла эти слова вслух. Эрик резко обернулся и, посмотрев в моё заплаканное лицо, удивился.

— Вероника! — он шагнул ко мне, остановился вплотную и заставил заглянуть себе в глаза. Я смутилась, оказавшись в такой близости с ним. Его густые волосы обрамляли напряженное печальное лицо ореолом. Сейчас, как никогда, Эрик казался искренним и прекрасным, словно Ангел… — Почему ты плачешь?

Рука его вдруг коснулась моей щеки, и пальцы мягко стряхнули с кожи несколько соленых капель. Это прикосновение вызвало такую волну мурашек по телу, что я опять задрожала. Но отодвинуться не смогла. Смотрела в зелёные глаза парня и видела в них — о Боже, что это? — нежность. Самую настоящую, робкую, мягкую нежность, о существовании которой даже подумать не могла.

Эта нежность заставила душу перевернуться. Всё существо потянулось к нему, желая рассказать правду, признаться, что именно я — Вероника Шанти, и наконец-то получить взаимность, следы которой я сейчас видела в его взгляде.

Но разум, к счастью, меня остановил.

— Всё в порядке, — сдавленно прошептала я, опуская лицо и поспешно смахивая остатки слёз, — просто мне жаль Веронику.

Эрик понимающе кивнул и отступил в сторону. Кажется, он смутился проявления своих чувств или же посчитал себя недостойным.

Я покосилась на его профиль и поразилась тому, насколько этот человек стал другим. От прежнего заносчивого засранца не осталось и следа. Он стал лучшим, чем казался когда-то, превратился в гораздо большее совершенство, чем это можно было представить. Настолько совестливого и душевного человека я, в принципе, не встречала никогда.

И сердце предательски ёкнуло в груди, доказывая, что моя любовь к Эрику Фонтейну никуда не делась, а стала только сильнее…

Вдруг кто-то настойчиво постучал в дверь.

— Госпожа Вероника! — меня звал Вилпо. — Откройте, пожалуйста, у меня срочные новости!

Я поспешила ко входу и отперла дверь. Слуга стоял на пороге и тяжело дышал от бега.

— Что случилось? — забеспокоилась я.

— В академии происшествие! Еще одну ученицу сбросили с крыши, как когда-то Веронику Шанти. Говорят, там видели Амелию и её подруг…

— О, Боже! — воскликнула я. Воспоминания о пережитом сдавили душу. — Жертва хоть жива?

— Да, жива, чудом жива. Проходящий мимо профессор остановил падение магией. Ученица сейчас в лазарете, но уже написала письмо вашему брату и вам с просьбой помочь в расследовании. Она хочет вступить в наше общество «Долой травлю»…

— Да, да, конечно! — произнесла я обеспокоенно. — Обязательно поможем. Нам как раз нужны доказательства вины Амелии. Скажи, как имя этой ученицы?

— Лаура, — ответил Вилпо. — Лаура Брингетти…

Глава 38

Искусная лицемерка…

Наша гостиная.

Мы сидим в кругу членов общества «Долой травлю». Мэтью тоже здесь, косит под студента. На его лице, как обычно, искреннее любопытство. Все взгляды обращены на Лауру.

Она сидит на диванчике с заплаканными глазами. Тонкие изящные руки теребят платочек. Все тело подрагивает. Она бледна, под глазами залегли темные тени. Я вообще не помню ее такой. Несмотря на глубокую неприязнь, возникшую в моем сердце некоторое время назад в связи с открывшимся лицемерием бывшей подруги, я начинаю испытывать сострадание и жалость.

В памяти всплывают десятки моментов нашего прошлого общения. Я ведь любила ее как сестру, совершенно искренне и бескорыстно. Эта любовь растоптана, но она до сих пор живет в сердце. Возникает искушение простить её, даже открыться, но…

К счастью, голос благоразумия сильнее чувств. Я уже не та Вероника, которая готова была забыть обо всём на свете и жить простой жизнью, ни о чем не думая. У меня не осталось наивности. Боль и унижение истерли прошлое во мне.

Поэтому я продолжаю сохранять на лице безразличное выражение и даже немножко злюсь, когда вижу, что остальные откровенно сострадают Лауре.

Только Эрик выглядит незаинтересованным. У него странное, скучающее выражение на лице. На мою бывшую подругу не смотрит. Чаще поглядывает в окно, нетерпеливо поигрывает пальцами по подлокотнику кресла.

Его поведение несколько удивляет. Тот парень, который так трепетно смотрел мне в глаза еще полчаса назад, теперь выглядит холодным, как и прежде.

Но как только наши взгляды встречаются, в нём снова вспыхивает тепло. Ответное тепло рождается в сердце и несётся по венам, бодря душу. Ко мне Эрик относится хорошо. Я что-то значу для него!

Прикусив губу, я опускаю глаза, чувствуя, как от волнения начинает колотиться сердце. Я боюсь впустить надежду, боюсь вновь ошибиться, но меня всё глубже засасывает в омут радости от того, что Эрик Фонтейн считает меня особенной.

Трясу головой, пытаясь избавиться от ненужных мыслей. Сейчас нужно сосредоточиться на Лауре и ее проблеме, чтобы хотя бы формально помочь. Отмахнуться от просьбы девушки мы не в состоянии. Я никак не смогу аргументировать подобный отказ перед другими. Да и искать компромат на Амелию нам действительно необходимо. Поэтому я стараюсь взять себя в руки и больше на Эрика не смотреть…

* * *

— Всё началось несколько недель назад, — всхлипнув, произнесла Лаура. — Я тогда очень горевала, узнав о смерти своей дорогой подруги Вероники Шанти.

Меня передернуло, когда она это сказала. Эрик мгновенно покосился в мою сторону, а я посмотрела на него. Прочитать взгляды друг друга мы не смогли, но моё прежнее имя после его признания нас точно объединяло.

— Когда она умерла, — продолжила Лаура, — я впала в страшную депрессию, не смогла ни учиться, ни вернуться в дом ее матери, где всё напоминало о ней. Поэтому я уехала, погостила у родственников, но выплакала все глаза…

Бывшая подруга вещала всё это трагичным голосом, отчего лица окружающих наполнялись ещё большей скорбью и сочувствием. Я же только хмурилась. Сейчас она выглядела именно такой, какой должна была быть в моём представлении. Но… ведь я наблюдала за ней всё это время: никакой скорби у Лауры не было и в помине! Лицемерка создает личину в зависимости от обстановки!

Но зачем ей это нужно? Мне стало противно. Пришлось приложить усилие, чтобы спокойно слушать её дальше.

— Потом я вернулась к учёбе. Конечно, была рассеянной, никак не могла сосредоточиться.