Не говорю зла - Айви Фокс

Все мое тело трясется от гнева, но я не могу вымолвить и слова в свою защиту. Я не шокирован тем, что она ударила меня — моя мать всегда была уверена, что если пожалеть розгу, то можно испортить ребенка. Нет. Больше всего меня парализует то, как ее ледяные голубые глаза сверлят мой череп, словно она ненавидит меня за один мой вид.

— Отвечай мне! — снова кричит она, и когда поднимает руку для нового удара, я просто стою и жду, когда он произойдет.

Но ничего не происходит.

Я открываю глаза и вижу, как Линкольн держит запястье моей матери, не давая ее ладони ударить меня снова.

— Хватит, — грозно приказывает он, вставая между нами.

Ледяные голубые глаза моей матери сужаются, но я вижу, как к ней возвращается самообладание.

— Неужели?

— Да, — безразлично заявляет он. — Ты больше никогда не тронешь Кольта.

Я сглатываю, наблюдая, как они меряются взглядами. У меня подкашиваются ноги, когда я вижу в ее глазах гордость за то, как он только что ей ответил. Я ни разу не осмеливался противостоять матери так, как это делает сейчас Линк, слишком боясь последующей реакции. Но он не выглядит ни капли испуганным. Он выглядит так, будто готов разорвать ее на части. И, к моему крайнему изумлению, моя мать, кажется, довольна его дерзостью.

— И почему это? — парирует моя мать с леденящей душу усмешкой.

— Ты знаешь почему. Кольт — Ричфилд. И ни ты, ни кто-либо другой не будете заставлять его чувствовать себя ущербным.

— Ты быстро учишься, — размышляет она, высвобождая свое запястье из хватки Линка.

— Когда это необходимо. Можешь ли ты сказать то же самое?

Воздух застывает мертвой, гнетущей тишиной. Даже взрослые, стоящие вокруг, затаили дыхание в ожидании, как мать отреагирует на дерзость моего кузена. Я все еще пытаюсь прийти в себя, когда чувствую, как чье то дрожащее мокрое тело прижимается ко мне. Кеннеди смотрит в мое лицо со слезами, навернувшимися на глазах. Она приподнимается на носочках и оставляет невинный поцелуй там, где, вероятно, уже отпечатались пальцы матери. Затем она резко поворачивается к моей матери, ее ноздри раздуваются от гнева и отвращения.

— Кен, не надо, — шепчу я, но бесполезно. Она уже стоит плечом к плечу с Линкольном, готовая бросить вызов моей матери.

— Колт не сделал ничего плохого, тетя Коллин. Ты всегда так спешишь судить его, не разобравшись. Стыдно, тетя. Стыдно!

— Кеннеди! Что на тебя нашло, девочка?! — ужаснувшись, кричит откуда-то сзади ее отец, но Кеннеди даже не вздрагивает.

— Нет, папа. Тетя не права. Она должна извиниться перед Кольтом. Он не сделал ничего плохого.

Я вижу, как изучающий взгляд моей матери переходит с Линка на Кен, погруженный в глубокие раздумья.

— Хорошо. Я извинюсь перед своим сыном, если ты скажешь мне, кто толкнул тебя в воду.

Да, я тоже хочу это знать, потому что Кеннеди никак не могла упасть сама. Кто бы это ни был, я удостоверюсь, что у него не останется ни одной целой кости.

Кеннеди бросает взгляд на деревянный плот в центре озера, где теперь находятся Финн, Истон, Тедди и Джефферсон. Затем она поворачивается к моей матери с решительностью во взгляде.

— Я поскользнулась.

— Неужели?

— Да.

Губы моей матери сжимаются в тонкую линию, она не покупается на ложь, которую только что сказала ей Кен. Затем я замираю на месте, когда моя мать смотрит сквозь две светловолосые головы, преграждающие ей путь, чтобы сосредоточить все свое внимание на мне.

— Прошу прощения, Кольт. Похоже, на этот раз виноват не ты.

Вот и все, что она говорит, прежде чем повернуться ко мне спиной и направиться обратно к дому. Ее извинения так же фальшивы, как и версия Кеннеди о случившемся. Пока силуэт моей матери удаляется все дальше и дальше, я не знаю, на кого я злюсь больше. Я обхватываю руку Кеннеди и притягиваю ее к себе.

— Ты не поскользнулась. Ты врешь.

— Нет, не вру.

— Ты врешь, Кен, — поддерживает меня Линк, скрестив руки на груди, он так же непоколебим.

— Нет. Клянусь, я не вру. Так что просто оставьте это, хорошо? — настаивает она, высвобождая свою руку из моей.

— Неважно, — огрызаюсь я, злясь. — Как знаешь. Но в следующий раз я не хочу, чтобы кто-то из вас вмешивался в разговоры с моей матерью. Она того не стоит.

Я пинаю ногой песок, разъяренный постоянной мгновенной реакцией матери — всегда винить меня во всем, что идет не так в этой семье. И, если честно, я зол и на Линка, и на Кеннеди за то, что они пытались меня защитить, хотя знаю, что ничего из того, что кто-либо говорит или делает, никогда не изменит того, как меня видит моя мать.

— Возможно, она того не стоит, но ты — стоишь, — искренне заявляет Кеннеди. — Я никогда не позволю никому причинять боль моим друзьям. Неважно, кто они.

— Громкие слова для девчонки, которая только что проглотила галлон озерной воды, потому что слишком боится научиться плавать, — дразню я, и ее дерзость начинает растоплять мой гнев.

— Кольт прав, Кен. Ты не можешь одолеть всех, кто против нас.

— О, нет? — вызывающе приподнимает она светлую бровь, уперев маленькие кулачки в бока. — Просто наблюдайте, мальчики.

Я с размаху захлопываю дверь машины, засунув руки в карманы, и перехожу улицу к любимому месту тусовок студентов Ричфилда. Как обычно, здесь царит гомон бариста, исполняющих претенциозные заказы ребят, которые в общаге живут на лапше. Мне не составляет труда заметить Линка, сидящего одного в угловой кабинке. Я скольжу на сиденье напротив него, скрещиваю руки на груди, готовясь к его словесной атаке.

— Давай. Разделайся со мной побыстрее, — говорю я ему.

Он постукивает костяшками пальцев по столу, его оценивающий взгляд заставляет меня чувствовать себя еще более неловко, чем прежде. Под его пристальным взором у меня перехватывает дыхание, а ладони становятся влажными.

Вот в чем дело.

Мне плевать, что я — живое, дышащее разочарование для всей своей семьи. Мне абсолютно наплевать, что кто обо мне думает. Я ценю мнение только одного человека, и этот человек сидит прямо передо мной. Если Линкольн все еще способен разглядеть во мне что-то хорошее, значит, я не так безнадежен, как кажется этому миру.

— Боже, Линк. Давай уже, выскажи все. Я облажался. Я понял, окей?

Он откидывается на спинку сиденья, его губы сжаты в тонкую прямую линию.

— Истон в ярости.

— Да, я знаю, — бормочу я себе под нос.

— Тебе нужно