Ангел за маской греха - Алиса Бренди

Я постояла ещё немного, борясь с непонятным порывом. Потом, не понимая сама, что делаю, развернулась и быстро пошла обратно к могилам родителей.

Взяла оставшиеся цветы, схватила маленькую лопатку, лейку и вернулась к могиле Анны.

Возле ограды была узкая полоса голой земли, ухоженной, но пустой. Я опустилась на колени, не обращая внимания на холод и влажность, которые тут же пропитали штаны. Выкопала несколько неглубоких ямок, быстро и торопливо, будто боялась передумать. Аккуратно высадила цветы. Примяла землю вокруг. Полила водой из лейки.

Я не смотрела на Молотова. Но чувствовала его взгляд на себе — тяжёлый, пристальный, ошеломлённый.

Зачем я это делаю?

Не знаю. Не понимаю. Жалею его? Сочувствую? Или просто не могу оставить цветы без дела, когда есть пустая земля?

А может, это какой-то больной инстинкт — заботиться о том, кто держит меня в плену? Задабривать мучителя? Искать его одобрения?

Я почувствовала себя полной дурой. Сажаю цветы на могиле жены монстра, который изнасиловал меня. Как низко я пала? Где моё достоинство?

— Спасибо, — услышала я его голос. Тихий. Хриплый. Полный какой-то невыразимой благодарности.

Я не ответила. Просто встала, отряхнула колени и пошла к машине, не оборачиваясь.

Дорогу обратно мы провели в молчании.

Абсолютном, плотном, давящем. Я смотрела в окно, следя за мелькающими пейзажами, но не видела их на самом деле. Мысли крутились в голове бешеным вихрем.

Всё было так странно. Так непонятно. Так не укладывалось ни в какие рамки.

Скажи мне кто-то ещё пару месяцев назад, что я спокойно сяду в машину монстра, который изнасиловал меня, чтобы поехать к нему домой после того, как мы совместно сажали цветы на могилах моих родителей и его жены, — я бы не поверила. Ни за что. Это было за гранью любой реальности, за пределами здравого смысла.

Да, я была ему благодарна. За Славика — безмерно, бесконечно благодарна. За помощь сегодня — тоже. Но...

Но я себя убеждала, что ненавижу его. Должна ненавидеть. Обязана ненавидеть.

Это правильно. Это нормально. Это единственная адекватная реакция на то, что он со мной сделал.

По-другому быть не должно. Не может.

Но почему тогда я его не оттолкнула, когда он меня поцеловал? Почему посадила цветы на могиле его жены, сама, по собственной воле, без принуждения? Почему, слушая его рассказ об Ане, я чувствовала не злорадство, не равнодушие, а что-то похожее на сочувствие? На понимание?

Что со мной не так?

Когда мы вернулись, я молча вышла из машины и направилась в дом. Сразу направилась в свою безликую комнату, но, поднимаясь по лестнице, услышала его голос:

— Эля.

Я остановилась. Обернулась. Он стоял внизу, у подножия лестницы, глядя на меня снизу вверх.

— Сходишь со мной в театр? — спросил он. Не приказал, не потребовал. Именно спросил.

Я ошарашенно уставилась на него, не понимая, что происходит. Театр? Он что, серьёзно? Зачем? Почему? Это ловушка? Игра? Издёвка?

— Считай это... благодарностью, — добавил он, встретившись со мной взглядом. — За лечение брата.

Театр. Он приглашает меня в театр. Как на свидание. Как будто между нами что-то нормальное, человеческое.

Абсурд. Полный, законченный абсурд.

Глава 24

Дмитрий Молотов

Я стоял и смотрел на могилу жены.

Аня меня отпустила ещё тогда, когда лежала в больнице. Когда уже понимала, что может не выжить, хоть я и твердил ей обратное, обещал, что всё будет хорошо, что ее лечат лучшие врачи, что она поправится.

Она взяла с меня обещание. Слабыми пальцами сжала мою руку и заставила пообещать, что я буду жить дальше. Не замкнусь в себе. Снова женюсь. У меня будут дети. Что я не превращу свою жизнь в памятник ей.

Я обещал. Соврал, глядя ей в глаза. Потому что не мог отказать. Не мог забрать у неё эту последнюю надежду на то, что я буду счастлив.

Но я всё равно цеплялся. К каждой женщине, к которой испытывал хоть малейший интерес, я бессознательно примерял мерку Ани. Сравнивал. И все оказывались не такими. Не достаточно умными, не достаточно тёплыми, не достаточно живыми. Всегда чего-то не хватало.

Пора, Дима. Пора уже её отпустить.

Четыре года — достаточный срок для траура. Пора жить дальше, как я обещал. Перестать искать её тень в каждой женщине. Позволить себе чувствовать что-то к кому-то другому.

Надо же, какое странное совпадение. Могилы родителей Эли и Ани находились на одном кладбище. Буквально в двадцати метрах друг от друга. Два горя, две трагедии так близко друг к другу.

По привычке я потянулся в карман за сигаретами. Пальцы нащупали знакомую пачку, вытащили одну.

В этот момент я заметил, что Эля стоит рядом.

Она зачем-то пошла за мной. Не осталась у могил родителей, не пошла к машине. Последовала следом, как привязанная. Стояла в нескольких шагах, молчаливая, потерянная, глядя на памятник Ани.

Это было неправильно. Она должна была убегать. Кричать. Звать на помощь. Хотя бы пытаться сбежать. Мы на кладбище, здесь люди, можно закричать, попросить о помощи, позвонить в полицию.

Но она даже не пыталась. Стояла рядом со мной, и даже не думала бежать.

Стокгольмский синдром? Или просто сломалась окончательно?

С тех пор как я оплатил лечение её брата и устроил перевод в другую клинику к лучшему нейрохирургу, она хоть немного ожила. Стала поднимать на меня глаза. Какая-то часть её вернулась — живая, думающая, чувствующая. Не вся, но хоть что-то.

Где-то в глубине души жило эгоистичное чувство — я был рад, что хоть так могу загладить свою вину. Спасти жизнь её брата, раз уже сломал её собственную.

Но чувство вины все равно жгло меня изнутри. Не становилось меньше с каждым днём, наоборот, росло, разъедало, не давало спать по ночам.

Я даже обратился к своему знакомому в этой стране, который работал в надзорных органах. Попросил устроить проверку той клиники, где лечили мальчика. Внезапную, тщательную, придирчивую, такую, чтобы им потом неповадно было так выжимать деньги из отчаявшихся людей, тянуть с лечением, обманывать.

С каких пор я стал борцом за справедливость? С каких пор, правда? С каких пор мне стало не всё равно на чужие судьбы?

А потом Эля сказала мне «спасибо».

Что-то внутри сорвалось, когда она посмотрела на меня этими живыми глазами и произнесла это слово. Не пустыми, мёртвыми, какими они были все эти дни.

Меня тянуло к ней. Непреодолимо, иррационально. Хотелось прикоснуться — не так, как в ту ночь, которую