Ангел за маской греха - Алиса Бренди

делал мне перевязок. Оставил только тюбик мази, которую я сама наносила на порезы дважды в день. Бинты больше были не нужны, царапины на левой ладони почти зажили, а правую я берегла.

Я думала, прикидывала, куда что посадить. Ромашки к маме — она их, как и я, любила. Лаванду к папе — он всегда говорил, что этот запах успокаивает. Кустарники по краям ограды. Сколько времени у меня на всё это уйдёт? Час? Два? Учитывая, что большую часть работы придётся делать одной рукой...

Потянувшись за инструментами, я подняла голову и обнаружила, что Молотова рядом нет.

Видимо, ушёл. Будет ждать меня в машине, пока я закончу.

Снова наклонилась к земле, выдирая очередной упрямый сорняк, чьи корни ушли глубоко.

Но через несколько минут послышались шаги. Тяжёлые, размеренные, приближающиеся по гравию.

Я обернулась.

Молотов шёл к могилам с большой металлической лейкой в одной руке полной воды, судя по тому, как напряжённо он её нёс, и садовой лопатой в другой. Настоящей, большой садовой лопатой, а не совочком.

Я замерла, держа в руках пучок вырванных сорняков, и просто смотрела на него, не в силах поверить.

Он только мельком глянул на меня, как будто ничего особенного не происходит, и прошёл к дальнему углу ограды. Воткнул лопату в землю и начал копать. Металл легко входил в утрамбованный грунт под его весом и силой.

Монстр... он собирается мне помогать?

Шок парализовал на мгновение.

Я просто сидела на коленях, не в силах оторвать взгляда, наблюдая, как он работает — снимает верхний слой дёрна, копает аккуратные ямки для саженцев, выбирает камни и отбрасывает их в сторону.

Кто ты? — хотелось закричать. — Кто ты на самом деле?

Но я не закричала. Вместо этого я молча вернулась к своей работе.

Мы работали слаженно, будто давно привыкли делать это вместе. Он копал ямки, я полола сорняки, освобождала саженцы от пластиковых коробок, стараясь не повредить корни. Хорошо, что все растения были с землёй на корнях, ведь лето не лучшее время для пересадки. Но так, с комом земли, был шанс, что всё приживётся.

Говорили односложно, только о деле — где копать, сколько лить, как лучше расположить. Никаких лишних слов. Но это была какая-то странная гармония, неожиданная и непонятная.

Когда мы закончили, я ещё стояла, не в силах уйти. Смотрела на преображённые могилы — ухоженные, с цветами, с зеленью. Такими, какими они должны быть.

Развернулась, посмотрела на оставшиеся саженцы в контейнерах. Их было ещё много, но садить было уже некуда.

Молотов проследил за моим взглядом.

— Оставь на дорожке, — сказал он спокойно. — Кто-нибудь подберёт. Здесь всегда нужны цветы.

Я кивнула, расставляя контейнеры у входа в ограду.

Он вытер руки о джинсы, отряхнул землю с лопаты.

— Можешь идти к машине. Или подожди меня здесь, — бросил коротко и пошёл вглубь кладбища, не оборачиваясь.

Мне не хотелось оставаться тут одной. Среди могил, в тишине, наедине с мыслями и болью.

Вместо этого я поплелась за ним, не зная даже, куда он идёт. Как привязанная. Как собака, которая не может отойти от хозяина.

От этой мысли стало мерзко. Но ноги продолжали идти следом.

Мы прошли совсем недалеко — несколько десятков метров по центральной аллее. Остановились у одной из могил.

Красивый памятник — белый мрамор, резная статуя ангела с опущенными крыльями. Всё ухожено до безупречности: ни единого сорняка, гравий выровнен, ограда покрашена. Даже цветы стояли свежие в огромной каменной вазе — белые розы, много.

С фотографии на памятнике смотрела молодая красивая девушка. Тёмные волосы, карие глаза, нежная улыбка.

Анна Молотова. Жена.

Даты под именем — она прожила всего двадцать пять лет.

Молотов стоял неподвижно, глядя на фотографию. Лицо каменное, непроницаемое, но в глазах... в глазах была боль. Такая глубокая, что я почувствовала её даже на расстоянии.

Он сунул руку в карман джинсов, достал помятую пачку сигарет. Вытащил одну. Потом заметил меня, стоящую в стороне, молчаливую. Глянул. И положил сигарету обратно в пачку.

Не знаю, зачем я это сказала. Слова сорвались с губ раньше, чем я успела их обдумать, остановить, проглотить обратно.

— Мне жаль.

Зачем? Зачем я это сказала ему — монстру, насильнику, тому, кто сломал меня? Вдруг он разозлится? Вдруг решит, что я лезу не в своё дело?

Но вместо ярости или холода на его лице появилось что-то другое. Он грустно улыбнулся — не той жёсткой полуулыбкой, что я видела раньше, а настоящей, печальной, пропитанной болью.

— У Ани всегда было слабое здоровье, — начал он тихо, глядя на фотографию. — С детства. Но она была... живой. Яркой. Не хотела сидеть дома, беречь себя. Хотела жить полной жизнью, пока может.

Он замолчал на мгновение, сглотнул.

— Мы поехали в отпуск. Я предлагал ей Европу — Италию, Францию, Швейцарию. Комфортно, безопасно, хорошая медицина рядом на всякий случай. Но Аня мечтала об Африке. О настоящем сафари по саванне. Видеть львов, слонов, закаты над бескрайними равнинами. Она так загорелась этой идеей, что я не смог отказать. — Его голос дрогнул, стал глуше. — Мы провели там две недели. Она была счастлива. По-настоящему счастлива. Смеялась, фотографировала всё подряд, не могла налюбоваться.

Пауза затянулась. Я не решалась даже пошевелиться.

— Уже когда мы вернулись, она заболела. Сначала думали — просто простуда, акклиматизация. Но температура не спадала. Потом начались судороги, кровоизлияния. — Он сжал челюсти, в скулах заходили желваки. — Лихорадка Денге. Смертность — один процент. Один чёртов процент. Но она... она попала именно в него. Лучшие врачи, лучшие клиники — ничего не помогло. Через неделю её не стало.

Слова повисли в воздухе тяжёлым грузом.

Я стояла молча, не зная, что сказать. Что можно сказать после такого? «Мне жаль» — уже прозвучало, и это было пусто, бессмысленно. Никакие слова не вернут человека, не залечат такую рану.

Удивляло другое — почему он мне это рассказывает? Зачем? Мы не друзья. Мы даже не знакомые. Он — мой мучитель, я — его жертва. Какое мне дело до его мёртвой жены?

Но почему-то было дело. Странно, неправильно интересно.

Монстр, оказывается, любил. По-настоящему любил. Это точно была любовь — я слышала это в каждом слове, видела в его глазах, в том, как он смотрел на фотографию. Не привязанность, не привычка, не собственничество. Любовь. Та самая, настоящая, о которой пишут в книгах.

Значит, он способен на это чувство. Значит, внутри монстра был человек. Или был когда-то, до того как его жена умерла.

И это делало его... другим.