Ангел за маской греха - Алиса Бренди

А потом он резко встал. Стул скрипнул по плитке. Он обогнул стол — два широких шага, и он уже рядом. Я замерла, задержав дыхание. Что он сделает?

Любимые читательницы!

Пожалуйста, оставляйте комментарии или замечания. Мне очень интересно узнать ваши мысли, эмоции и впечатления от каждой главы. Любая обратная связь вдохновляет продолжать писать.

А если времени на отзыв нет, буду безмерно благодарна за звёздочку! Это займёт всего секунду, но очень поможет книге подняться в рейтинге и найти новых читателей.

Спасибо, что вы здесь!

Глава 22

Эля

Монстр наклонился и поцеловал меня.

Не грубо. Не жёстко.

Нежно. До невозможности, до абсурда нежно. Губы коснулись моих осторожно, почти робко, будто я была из хрусталя и могла разбиться от резкого движения. Как будто он боялся сделать больно. Как будто просил разрешения на каждое прикосновение.

Я не понимала, что вообще происходит.

Его рука легла мне на затылок, пальцы осторожно запутались в волосах. Погладили медленно, ласково, успокаивающе. Большой палец провёл по моей щеке, стирая слезинку, о которой я даже не знала.

Запах его духов окутал меня, как невидимое облако. Это были другие духи. Аромат был приятным, тёплым, древесным, с нотками чего-то свежего и чистого. Не душащий, не удушающий. Обволакивающий, почти успокаивающий.

И тут меня накрыло ужасное, чудовищное осознание.

Я не испытывала к нему отвращения. Совсем. Ни капли.

А должна была. Обязана была! Он изнасиловал меня. Взял силой, не слушая моих криков, моих мольб. Разорвал мою жизнь на до и после. Держит меня здесь взаперти, запирает на ключ, контролирует каждый мой шаг.

Я должна была его ненавидеть всей душой, каждой клеточкой тела. Должна была оттолкнуть, ударить, закричать, расцарапать лицо. Плюнуть ему в лицо. Что угодно, только не это.

Но вместо этого... ничего.

Пустота там, где должна была пылать ярость. Тишина там, где должны были греметь проклятия.

А может, даже не пустота. Может, что-то ещё. Что-то тёплое, мягкое, почти приятное. Что-то, что предательски откликалось на его прикосновение. На тепло его губ, на ласковые поглаживания.

Почему я не чувствую того, что должна чувствовать? Где моя ненависть? Где злость, отвращение, страх?

Стокгольмский синдром, так это называется, да? Когда жертва привязывается к мучителю. Когда мозг ломается от стресса и начинает искать спасения там, где его нет. Защитная реакция психики.

Или я просто окончательно, бесповоротно сломалась? Может, внутри меня больше ничего не осталось — ни гордости, ни достоинства, ни воли?

А может быть, дело в том, что он спас Славу? Может, моя больная психика уже записала его в спасители, затирая всё остальное?

Или дело в другом? В том, что он красивый, богатый, молодой? Может, какая-то примитивная, животная часть меня реагирует на это — на власть, на силу, на внешность? И мне от этого ещё мерзее.

Я не знала ответа. Не понимала себя. Не узнавала ту, кем стала.

Злость поднялась волной, внезапной и горячей, обжигающей изнутри.

Но не на него.

На себя. На свою невыносимую слабость. На своё предательское тело, которое не отталкивает его руки. На своё больное сердце, которое замирает от его прикосновений. На свою жалкую, сломленную душу, которая позволяет — позволяет! — себе чувствовать что-то, кроме ненависти, к этому человеку.

Я ненавидела себя в этот момент больше, чем когда-либо.

Он оторвался от моих губ.

Медленно, неохотно. Словно каждый миллиметр расстояния причинял ему боль. Будто расставался не просто с моими губами, а с чем-то невероятно драгоценным, что может больше никогда не повториться.

Но не отстранился, не отошёл. Не вернулся на своё место за столом.

Монстр остался рядом слишком близко, нависая надо мной. Рука на моей шее — нежная, но властная. Пальцы обхватывали затылок, большой палец лежал на пульсирующей жилке, где бешено билась кровь. Чувствовал ли он, как колотится моё сердце?

Он прислонился лбом к моему лбу. Закрыл глаза, длинные тёмные ресницы легли тенью на щёки.

Я видела его лицо в нескольких сантиметрах, так близко, как никогда. Каждую чёрточку. Каждую ресницу. Тонкие морщинки в уголках глаз. Чёткую линию бровей. Тень щетины на подбородке и скулах. Небольшой шрам над левой бровью, который я раньше не замечала.

Монстр был красивым. Чертовски, несправедливо красивым.

Он дышал тяжело, неровно, прерывисто, каждый вздох отдавался в моей груди. Его грудь вздымалась и опускалась учащённо, будто он только что пробежал марафон. Или пережил что-то настолько важное, настолько сильное, что выбило всё дыхание.

Тепло его дыхания касалось моих губ — горячее, неровное, смешанное с моим. Мы были так невыносимо близко, что я не понимала, где заканчиваюсь я и начинается он. Чувствовала отчаянное биение сердца. Его? Моё? Не знаю. Может, оба слились в один бешеный ритм.

Я уже не знала ничего. Не понимала, что происходит. Кто я. Что я чувствую. Правильно ли это или ужасно неправильно.

Нужно было что-то сказать. Разорвать эту близость, эту опасную, обманчивую нежность. Напомнить — себе или ему — кто мы на самом деле. Что между нами.

Я собрала всю свою волю, каждый её жалкий, истрёпанный остаток, в кулак. Сглотнула. Заставила голос звучать максимально спокойно, ровно, без предательской дрожи, которая готова была сорвать каждое слово:

— Я понимаю. Долг увеличился. За брата тоже придётся расплатиться.

Слова повисли в воздухе между нами — холодные, жестокие, возвращающие нас из этой обманчивой нежности обратно в реальность.

Молотов выпрямился. Медленно, словно нехотя. Долго и пристально посмотрел на меня. В его глазах было что-то... боль? Разочарование? Злость? А может, всё сразу? Я не поняла. Не смогла прочитать, как всегда. Он был для меня закрытой книгой

Потом встал, развернулся и ушёл. Просто ушёл, не сказав ни слова. Тарелка супа так и осталась на столе нетронутой, остывающей, ненужной.

Я тоже встала из-за стола. Есть не хотелось, горло сжалось так, что казалось, и глоток воды не пролез бы. Ноги двигались сами, без моего участия. Вышла в просторный холл с высокими потолками, залитый вечерним светом.

Входная дверь была открыта настежь.

Я замерла, глядя на этот проём, за которым был мир. Потом шагнула. И ещё раз. Вышла на крыльцо и остановилась.

Эмоции были странными. Всепоглощающая радость — такая сильная, что хотелось кричать, смеяться, плакать — от того, что Славик будет жить. Ходить. Может быть сможет играть в хоккей. Жить нормальной жизнью, которую заслуживает.

И тут же странное, жуткое ощущение. Его жизнь